Михаил пытался найти на казаков управу, но ему сказали, что атаман Болотников с главным войском еще не подоспел. Михаил с царскими грамотами в кармане решил скакать навстречу предводителю казаков, чтобы тот поспешил к своим буйным воинам. Не успел он и нескольких верст отъехать, как услышал за спиной грохот, а обернувшись, увидел зарево.
Он повернул коня и помчался обратно.
В городе шел бой, войско Шуйского напало на казаков. Бухали пушки, трещали ружья, лязгали сабли, кричали люди. Казаков было намного меньше, и, повскакав на коней, они умчались в поле.
В оцепенении смотрел Михаил, как горело и рушилось то, что он возводил все лето. Рядом с ним остановились всадники в иноземной одежде и, не обращая на Михаила внимания, принялись говорить по-немецки.
— Что это за пустая крепость?
— Не знаю.
— Мы не можем оставить здесь гарнизон. Крепость следует сжечь, вспомни Кромы. Мы обошли их, а казаки заняли там оборону.
— По-видимому, этот город лишь строится.
— Надо отдать распоряжение факельщикам.
Михаил подошел к говорившим.
— Почему вы хотите уничтожить то, что надо восстановить?
— Кто вы такой? — спросил всадник с круглым румяным лицом, приплюснутым плоским шлемом.
— Я царский зодчий Туренев. А вы?
— Я капитан Каспар Фидлер. У меня есть распоряжение уничтожить бунтовщиков. Если вы царский зодчий, то почему отдаете город мятежным казакам?
— Я никому не отдавал город, — ответил Туренев,— он только строится. Ему уже нанесен большой урон. Прикажите своим людям тушить пожары.
— По чьему замыслу строится город? — спросил Фидлер.
— Это государственный план,— сказал Михаил.
— У государства сейчас другое правительство. Вероятно, вы пользуетесь еще распоряжениями свергнутого царя.
— Какое это имеет значение? — возразил Михаил.— Государи меняются, но города строятся.
— Этот город нам неугоден,— сказал Фидлер.— В нем нет гарнизона. Его займут казаки и будут беспокоить наши тылы.
— Казаки могут занять что угодно! — воскликнул Михаил.— Вы все будете разрушать?
— Да, те места, где не могут остаться гарнизоны.
— Сразу видно, что вы не житель этой страны,— сквозь зубы сказал Михаил.
— Отойдите прочь,— приказал Фидлер.— Эй, факельщик!
— Я не позволю вам этого сделать,— сказал Михаил.— Я отдам приказ моим людям оказать сопротивление.— Он взялся за саблю.— Вы...
Он не успел договорить. Один из всадников за спиной Фидлера поднял тяжелый рейтарский пистолет и выстрелил в лицо Михаила. Раскинув руки, Туренев упал на землю.
— Какая жалость,— сказал Фидлер,— этот человек хорошо говорил по-немецки...
*
Молебен во избавление Московской земли от Самозванца служили в канун успенья. Птица уже подалась в теплые края, завершалась на полях жатва. Днем еще жарко, но утром проглядывает в лесах серебро, на монастырских главах оседает матовая белизна. Нынешним годом сытно было в монастырских угодьях с рыбой, ягодой, медом. Еще и масло доставили с Соловков за посланный туда лес. Теперь монастырь мог сполна поставить оброк к царскому столу.
Мать настоятельница звала к себе Ксению.
— С царской милостью тебя, Ольга. Двуименитец, вишь, свалился, теперь обратно кличут тебя на Москву.
— Да зачем? — спросила Ксения.— Я на Москве все потеряла, другой жизни мне не видать.
— Не нам об том рассуждать,— сказала настоятельница.— Иль ты забыла, кем в миру была?
— Забыла,— ответила Ксения.
— Да они не забыли,— Настоятельница усмехнулась.— Видать, им нужна, коль кличут. Марью-то, королеву ливонскую, уж как не таскали. То в монастырь, то в палаты царские, то за межу. Нет, милая моя да скорбная, жизнь за тобой еще хвостом тянется. На искус не поддавайся, обратно просись, здесь тихо.
— Мне любо в этих краях,— сказала Ксения,— я уже прижилась.
— Что царь-то новый? — спросила настоятельница.—
Небось видала его. Славен род Шуйских, но Василий у нас не бывал. Умен ли, добр?
— Плохо я зналась с ним, матушка,— ответила Ксения.
— Ну-ну... Там тебя отроковица доискалась. С самой Москвы бредет. Говорит, что была у тебя в услужении.
Ксения встрепенулась.
— Иди, она в трапезной ждет.
Ксения кинулась вон.
— Ишь,— пробормотала настоятельница,— все к прежней жизни липнет.
В трапезной за деревянным столом перед чашкой каши сидела бледная, исхудавшая Настасьица.