— Ты получил вести из Афин?
— Да.
— Плохие?
— Зачем называть их плохими, княжна? Друзья мои считают меня мёртвым. Разве будут они вечно оплакивать меня? Они вправе забыть обо мне столь же быстро, как и сам я позабыл о них в своём одиночестве.
— Ты считаешь себя одиноким? — Рука её принялась играть пряжкой, мягкая, прекрасная, облитая солнцем нильской долины. — И ты считаешь, что у тебя нет друзей? Совсем нет? В Сардах? Среди персов?
— Я хотел сказать вовсе не это, моя госпожа. Просто у человека бывает лишь одна родина, а я родился в Аттике, далёкой отсюда.
— И второй родины уже не будет? Неужели новая дружба не способна заменить навсегда умершую?
— Не знаю.
— Поверь мне, ты можешь обрести вновь и дом, и друзей, и новую любовь. Только раскрой своё сердце навстречу.
Трепетный и взволнованный голос Роксаны умолк. Румянец вдруг окрасил её лоб. Главкон наклонился к её руке с поцелуем. Она, похоже, ждала этого.
— Спасибо тебе за добрые слова. Прощай.
С этими словами атлет оставил женщин. Выходя от Роксаны, Главкон ощущал, что горечь принесённой карийцем вести сделалась менее сильной.
Между тем, войска подходили. Ксеркс занимал своё время игрой в кости, охотой, винопитием или же тешил себя любимым делом — резьбой по дереву. Состоялось несколько заседаний царского совета, где были приняты решения, давно уже осуществлявшиеся Мардонием и Артабаном. Колоссальная машина, которой предстояло сокрушить Афины, оживала. Главкон узнал, что надеждам Фемистокла на помощь сицилийских греков не суждено исполниться, ибо благодаря усилиям Мардония населявшие Карфаген финикийцы должны были напасть на Сицилию, как только Ксеркс выступит против Спарты и Афин. Мардоний со спокойным удовлетворением взирал на плоды рук своих. Всё было готово: сотни тысяч воинов, двадцать сотен военных кораблей, мосты через Геллеспонт, канал у горы Атос. Главкон не уставал восхищаться сыном Гобрии. Номинально войско возглавлял Ксеркс, однако душой его был Мардоний.
Армия преклонялась перед ним, лучшим среди персов стрелком и наездником. В отличие от своих предков, он не содержал гарема ревнивых наложниц и злокозненных евнухов. Артозостру он боготворил. Роксану любил. А на остальных женщин в его жизни времени уже не оставалось. Внешне ни один из других царских слуг не мог показаться более послушным Ксерксу. День и ночь трудился Мардоний во славу Персии. Главкон втайне ужасался: Фемистокла и Леонида ждала встреча с достойным врагом.
С каждым днём Главкон всё более поддавался обаянию Персии. Он даже начал мысленно называть себя новым именем. Его окружали греки: Демарат, изгнанный «полуцарь» Спарты, и сыновья Гиппия, покойного афинского тирана. Обществом этих изменников Главкон брезговал и всё же время от времени спрашивал у себя: чем он, собственно, лучше?.. Если бы выдвинутое против него обвинение было справедливым, мог ли он надеяться на более высокую награду от варваров? А о том, что он будет делать, выехав на поле битвы, Главкон не смел даже думать.
Царь Царей оставил Сарды с тем же великолепием, с которым вошёл в город. Главкон ехал среди телохранителей Ксеркса и часто видел теперь царя персов, ибо тот любил окружать себя красивыми людьми. Один раз ему довелось придержать стремя, когда Ксеркс сходил с коня, и честь эта вызвала завистливое ворчание. Артозостра и Роксана ехали в закрытых носилках в обозе, сопровождавшем персидское войско. Огромная рать шла по Лидии и Мидии, досуха выпивая мелкие речонки; воинству, шедшему к бессмертным равнинам Трои, предстояло совершить деяния более славные, чем воспетые Гомером битвы на берегах Симоиса и Скамандра. Наконец перед ними оказался Геллеспонт, зелёная река шириной в семь парасангов, отделявшая покорённую Азию от ещё не завоёванной Европы.
Через пролив было наведено два моста, на три сотни кораблей каждый. Суда удерживали на месте толстенные тросы, а поверх палуб была устроена грунтовая дорога с высокой оградой, чтобы кони не пугались воды. Здесь царя ожидал и флот — корабли Востока, Финикии, Киликии, Египта и Кипра. Столько судов и транспортных кораблей никогда ещё не оказывалось на поверхности моря. И, увидев всю эту мощь, направляемую единственной волей, Главкон ещё более расстроился. Разве способна крошечная, раздираемая ссорами Эллада выстоять? Лишь глядя на идущих воинов, на начальников, кнутами подгоняющих своих копейщиков словно скот, он обретал хоть какое-то утешение. Ибо не угас ещё в Спарте и Афинах тот неведомый ни Вавилону, ни Сузам огонь, побуждавший свободные руки и души к свершению великих дел. Кого-то почтит победой Зевс, когда рабы сойдутся лицом к лицу с мужами?