- Я сваливаю, - сказал Лукин, поднявшись.
- Ясно, - хмуро ответил уже хорошо поддатый Валера. – Бухать ты даже сейчас не можешь… Отпустил бы себя – полегчало бы.
- Не хочу. Бухать не хочу. Тебе такси вызвать?
- Вызови… Алка точно прибьет, если сам поеду.
Лукин вызвал. Для Валеры и для себя. А едва оказавшись в гостинице, завалился на кровать и вырубился, будто сели батарейки.
Глава 4
Следующие дни батарейки функционировали согласно сертификату качества. Такой работоспособности, пожалуй, даже Марценюк не припомнил бы, а в его понимании Егор был знатным трудоголиком.
Лукин брался за все, что плохо лежало. И неплохо тоже. Писал статьи, редактировал чужие, общался с адвокатом, просматривал отобранный материал на ближайшие номера, гонял выпускающих редакторов, снова общался с адвокатом, подписывая в очередной раз очередные бумаги, и для полноты картины сам себя отправил в командировку – популярный аналитик проводил семинар в Праге, делясь опытом в области визуализации данных в журналистике.
Прошедшее время Егор мог измерить чем угодно – количеством слов, километров, мегабайтов, но не днями, в которых он существовал. Календарь перестал иметь значение, не было будней и уик-эндов, даты слились в сплошной поток непрекращающихся занятий, которые отвлекали от осознания, что он скучает.
Лукин скучал по Руслане. Злость проходила, и пару раз он просыпался посреди ночи с идеей рвануть в Будапешт. Холодный душ возвращал здравомыслие. Носиться по городу в поисках Озерецкого с целью обнаружения Русланы – довольно замысловатая логическая цепочка при условии нежелания самой Русланы его видеть. И слышать. Ее телефон молчал. Его сообщения в Фейсбуке оставались непрочитанными. Впрочем, и она совсем не бывала онлайн. А сам Егор затемно являлся в редакцию с тем, чтобы вписать в ежедневник в два раза больше дел, чем вычеркнуть.
В такие дни обычно возникает предощущение того, что где-то плотина прохудилась, не выдержит и скоро рванет столбом воды, сбивающим с ног. Понесет за собой, и сил выплывать не станет. Или не станет желания.
Плотину пробило. Спустя полторы недели такого полусуществования. Началось традиционно с мелочи – по сути теперь уже мало что означающей, но все же вносящей смуту и раздражение.
С утра к нему вломился Марценюк. Разъяренный, что с ним не так часто бывало. И разве что не плюющийся горящими ядрами.
- Объяснишь мне, в конце концов, какого черта твоя Олька считает возможным указывать мне, что я должен делать, а что нет? – возопил он с порога. – Если ты делегировал ей свои полномочия, то так и скажи, и я подумаю о смене места работы, потому что меня задрало то, что она лезет куда не просят! У нас смена руководства или переподчинение? Что за херь происходит?! Если я хочу оставить колонку Сухорук, то это я буду согласовывать с тобой и только с тобой! Жена твоя при чем? Она штатным журналистом у нас числилась? Или ей все можно?!
- Что случилось? Только без эмоций, - Лукин отвел глаза от монитора и посмотрел на зама.
- То случилось! – Марценюк бухнулся на стул перед главредом. – Явилась сегодня – здрасьте, вы скучали? Вся такая жизнерадостная и активная. Увидала Сухорук и выдала: она все-таки здесь? Ну и еще ряд эпитетов, она умеет. Алевтина расстроилась. А Олька еще и по мне проехалась… Звездище!
Брови Лукина дернулись вверх и тут же вернулись на место.
- Она у себя?
- А где ей быть? Тая в приемной, значит, чаи не гоняют. Пашет, работяжка.
Олин кабинет был рядом, и Лукин оказался там через полминуты.
- Привет, - сказал он с порога. – Каким ветром?
Оля сделала глоток чаю из чашки, которую держала в обеих руках, и очень серьезно посмотрела на мужа.
- Отпуск закончился.
- Твое заявление было не на отпуск, а об увольнении. И я его подписал.
- Считай, что я его аннулировала. Имею право.
- Уже не имеешь. На календарь посмотри.
- Я хочу работать. Это и мой дом тоже!
- Хочешь работать – оформляйся как положено.
- Тебе доставляет особое удовольствие издеваться надо мной? – голос почти экс-супруги звучал спокойно, но руки отставили чашку и нервно потянулись за карандашом. Она всегда крутила в руках карандаш, когда нервничала. – То, что ты спишь со своим недоразумением, по-твоему, недостаточное для меня унижение. Теперь еще и это?