- Да? – удивилась Пэм.
- Непреодолимое отвращение!
- Фигасе! – не менее удивленно отозвался ввалившийся в комнату валашский князь собственной персоной, сверкнув зеленым глазом. Густые черные брови, пышные усы и шикарные кудри, которым могли позавидовать девять женщин из десяти, добавляли ему не только возраста, но и дьявольщины, сообразно образу и историческому домыслу.
Пэм широко улыбнулась и вскочила с места, потянувшись за законным поцелуем. А Росомаха взглянула на комнатного Цепеша и спросила:
- Нравится по улицам в гриме ходить?
- Пусть спасибо кажут, что кол с собой не тягаю, - рассмеялся Тоха, чмокнул невесту и плюхнулся в ближайшее кресло. Справедливости ради, «улица», по которой он разгуливал в образе славноизвестного Дракулы, заключала в себе внутренний двор гостиницы, где одновременно проходили съемки и разместилась творческая группа фильма. – Так к чему у тебя отвращение непреодолимое образовалось?
- К маслиновым. Ты на сегодня всё?
- Всё! – театрально выдохнул Озерецкий и закатил глаза.
- Поздравляю. По моему вопросу глухо? Забыл?
Он глянул на Пэм и спросил:
- А ты не сказала, что ли?
- Не сказала, - поджала губы мисс Ларс. – Звонить просил. Говорить – нет.
- Короче, он заинтересовался и согласился, - выдал Антон Руслане. Будто камнем огрел по затылку. Она так и смотрела на него, застыв на месте с выпученными глазами – совсем не похожая на саму себя.
- Сразу? – прозвучало тоже как после удара башкой.
- Без раздумий, - хмуро ответила Пэм. – Договорились списаться посредством электронной почты. Разговор был очень коротким.
Полюбопытствовать, спрашивал ли Егор Лукин о ней, Руслана не рискнула. Она рискнула иначе и несколькими днями ранее, когда убеждала Тоху и Ларс дать согласие на то чертово интервью. Рисковала собой, своей не желающей дохнуть любовью и не желающими дохнуть сомнениями.
Не могло быть игрой. Не могло это все быть чертовой игрой. Потому что «у него характер». Так она тогда сказала Залужной, и эта упорная мысль, как дикая птица, билась в ней, заставляя рыдать ночами. У нее тоже был характер.
«Пан или пропал». Пропала.
Тогда, несколько дней назад, она почти выворачивала себя наизнанку, решаясь просить брата. Если бы Лукин отказался… если бы он только отказался!
- Ты когда-нибудь с кем-то спал ради роли? – криво усмехнувшись, по-русски спросила Росомаха, глядя на Тоху.
- Больная? – оторопел тот.
- Сейчас – да. Чувствую себя использованным гондоном.
- Будет ему интервью! – мрачно заявил Озерецкий. – Чтобы и он себя почувствовал не лучше.
- Не стоит, - рассмеялась Руська. – Ты ему рожу подпортишь. Он – тебе. А вы – народ публичный, - она потянулась по подоконнику, на котором чуть дальше от нее стояла бутылка вискаря. За содовой идти к столу не хотелось. И она завозилась, открывая крышку. – В конце концов, каждый при своем.
- А тебе его рожу жалко? – ехидно спросил Тоха и, подойдя к ней, отобрал бутылку.
- Дурак.
- Я? – Озерецкий на мгновение завис. – Охренеть! Не, мне вот интересно, что ты в нем вообще нашла? Ну, кроме рожи.
- Он варит вкусный глинтвейн и не любит херовую музыку, - мрачно усмехнулась Росомаха.
- И это всё?! – Тоха стащил с себя шубу с окладистым воротником из черного меха, подразумевающего мех детеныша парнокопытного, и уставился на сестру. – Трындец! И ты реально хочешь, чтобы я с ним общался? Да не пошел бы он!
- Не пойдет, он упертый, - она снова смеялась. Смех, поселившийся в груди, ворочался легко и совсем без усилий, но одновременно с этим не давал ей дышать. Она прижала ладонь к горлу и отвернулась к окну, сглатывая горечь. И только после этого ее голос зазвучал ровно. – У него правда хороший журнал, лучший у нас, зря сразу отшили.
- Ну-ну! Поглядим…
- Поглядишь… Тош, клуб здесь какой-нибудь знаешь?