На крыльце Колькиного дома медленно закурила, дрожащими пальцами стряхивала пепел и жмурилась от дыма, иногда покашливая. Погода портилась – в ночь посыпался мелкий дождь. Разбивался о дороги и дома. И все ей казалось, что слишком холодно, и дождь осенний.
В конце концов, достала телефон. Номер Егора нашелся быстро. Она даже последние три цифры хорошо помнила. Один-четыре-четыре. Такое не стирается из головы, даже если удалить из памяти телефона. Но и оттуда она не смогла стереть его номер.
На раздумья ушло всего ничего – целая вечность и четыре шага секундной стрелки.
Набрала. Вслушалась в гудки.
И вместе с гудками чувствовала, как дико гудит все ее существо, будто это она сливалась с сигналом мобильного телефона и искала среди прочих сетей – его.
Не нашла.
Не взял трубку.
А она докурила и отправилась домой. С тем, чтобы, свернувшись калачиком на кровати, уткнуться носом в подушку, на которой он обычно спал, но из которой давно уже выветрился его запах. И тихо скулить, пока не забылась тяжелым сном, закончившимся рано утром, когда на улице все еще было темно. Любое ее утро начинается в рань. С пробежки. Но только сейчас ей бежать уже некуда и незачем – только к нему и только за ним.
Глава 7
- Да какого ж хрена! – выдохнула Росомаха в 7:30 утра, когда Лукин не просто не взял трубку – вырубил телефон. Это что? Настолько не хотел с ней общаться?
Ладно. Можно допустить, что на ночь он ставит трубу на беззвучный – но он не ставит! Она-то знает! Спал крепко и не слышал? Или… с кем-то там спал? Но это, разумеется, не ее дело. Или ее? Или?..
Какого лешего он отключил телефон?!
Сначала спасать, а потом игнорировать? Нормально вообще?
Руслана воззрилась на экран, будто бы спрашивая у того, что за нафиг происходит. Сообщение о том, что абонент на связи, не приходило. Она и так еле дотерпела до семи с копейками, чтобы снова начать звонить, но ей отвечал только бездушный голос, сообщая, что абонент – не очень абонент.
Будто наткнулась на стену – не пробиться. Рука дернулась к голове. Вспышкой в мыслях отобразился единственный вопрос: не пробиться? Сколько времени он бился о стену, которую она возвела? Она первый раз включила прежний номер, когда вернулась в Киев с Толиком и Алиной. Это было в конце февраля. Полтора месяца он не мог пробиться. А потом… потом, наверное, уже не хотел.
Будто пазлы – кусочки содеянного ею и им – начали выстраиваться в общий узор. И этот узор ей не нравился.
Когда она мчалась в аэропорт после вечеринки в честь дня рождения журнала, он сидел у Гуржия, не понимая толком, что происходит. Или понимая? Или уже неважно, понимая или нет?
Когда она ходила по стенам у Озерецкого, отключив телефон, он звонил ей… количество пропущенных вызовов она оценила после того, как вставила в аппарат симку. Не въезжала зачем, но и не пыталась въехать. Может, беспокоился по поводу слетевшей с крючка рыбки. Он, вроде, рыбалку любил?
Когда она тайно, в глубине души, даже не признаваясь в том себе, ждала от него хоть каких-нибудь действий, он был один, совершенно один в Киеве. И знал, что она в Будапеште… Нет. Не так. Он знал, что она сбежала от него в Будапешт. Ощутимая разница. Где бы он искал ее в чертовом Будапеште? А она придумывала план, как его проверить с этим проклятым интервью!
Когда она возвращалась восвояси, он летел в Штаты, искать ее через Тоху. И схлопотал по морде… Просто потому что хотел ее найти. За остывшим кофе она пересмотрела все, что смогла найти во всемирной сети по поводу той дурацкой драки в Лос-Анджелесе. Даже видео – какой-то умник на мобильный снял. Ладно Тоха, с него не убудет, с петуха. Но Егор… Егор – и драка?! Егор, которого вынудили ответить. Они с Антошкой вынудили.
Происходило все что угодно, она творила все, что приходило в голову, – только затем, чтобы скрыться от него. Каково это – месяцами долбиться в стену, не зная, ждут ли за стеной – или наоборот, пребывая в уверенности, что не ждут? Привыкаешь и не больно? Да черта с два! Становится все равно? Может ли стать все равно? Ей ведь так и не стало…
Но и она – другое, чем он. Она думала, ее предали. Ее не предавали. А его осудили, даже слова не дав. В то время как он… он делал, а не говорил.