Не оправдывался. Там, в Одессе… он не оправдывался. Будто смирился с ее выбором. И снова делал – не говорил. Впрочем, она тоже. Неслась вперед, не оглядываясь, не беря в голову и в расчет того, что следовало брать и в голову, и в расчет.
А ведь и без слов понятно. С кем бы он ни приехал на чертову «Жемчужную леди», ничто не отменяет дикой, кошмарной сцены в его номере. И ничто не отменяет рассеченной брови на его красивом лице. И, что самое страшное, ничто и никогда не отменит сказанного «получился хороший проект из меня». Единственные слова, которые он позволил себе.
Потому что ему было больно.
Болело не только у нее.
И тем не менее. Он вытащил ее. Вытащил – и ушел. Будто бы не было смысла продолжать. Просто развернулся и свалил прочь от машины Гамлета.
- Мавр сделал свое дело, мавр может уходить, - пробормотала Руслана. К черту! В ее жизни и так было слишком много классики в последнее время. От Шекспира до Шиллера.
Она сама так захотела, лишая его права себя защитить. А теперь не знала, как выжить, понимая, что ошиблась.
Он не берет трубку. И он отключил телефон.
Она не брала трубку. И ушла из его жизни.
Руслана глухо застонала, глядя на четыре шелкографических Корвета на своей стене, и снова набрала его номер, понимая, что тот не отзовется – смс от оператора так и не пришло. Абонент по-прежнему был в состоянии «не абонент».
И в то же время она отчетливо сознавала – если не поговорит с ним, взорвется. Потому что он должен знать… должен… Как тогда сказал? «Не мог не звонить. Не мог не приехать. Нужно знать, что ты понимаешь. Нужно быть с тобой».
С ней все то же. Сейчас она будто поменялась с ним местами. Он должен знать, что она понимает. Что пазл сошелся в общий узор, в котором она виновата. Независимо от исхода, независимо от того, что он ушел в ту ночь – ведь тоже чтобы не возвращаться.
Дичь в том, что она даже не в курсе, где он теперь живет!
Понятия не имеет. С Залужной развелся. Значит, не в прежней квартире. Да она и не знает-то, где прежняя, – только въезд во двор помнится, и то смутно. Никогда не бывала и не хотела быть. Дом хотела – с садом и садовником. Как Егор говорил.
Родители… Мама… Вариант? Едва ли… он не стал бы возвращаться к ним. Но даже если… это тоже поди найди.
Гостиница. Тогда, в их самый последний день, он так буднично сказал ей, что намерен съехать от Оли в гостиницу. Но ей в голову не пришло спросить, какую. Хотела только предложить перевезти вещи к ней. И себя – тоже к ней. Не успела. Не срослось. Забылось. Потому что встреча с беременной женой перечеркнула все. И это тоже было отнесено к категории «вранье».
Но даже если… четыре с лишним месяца в гостинице? Это не в его стиле. В его стиле – лететь через океан, чтобы узнать, где она. Или вламываться безоружным в дом к преступникам, чтобы вытащить ее же из переделки.
Руслана спрятала лицо в ладонях.
«Только чур секс вместо оплаты больше не предлагать».
«Ты мне льстишь».
Дура!
Пятница. Редакция «À propos», куда она победно заходила в октябре прошлого года, чтобы убедить его ехать с ней в «Мандарин». Теперь нужно ни много ни мало. Убедить его выслушать. Просто выслушать. На большее рассчитывать страшно. Невозможно.
Она вскочила с кровати и бросилась к зеркалу. Выглядела кошмарно после ночи, после предыдущих ночей – без него. После недель бесконечной, изнурительной работы. С немытой головой. В затертых спортивках. И с этим точно надо было что-то делать.
Хотел же он ее в том чертовом платье-провокации!
Когда она ломанулась в душ, часовая стрелка приближалась к отметке в 8:00.
А уже в 9:30 она входила в здание, где располагалась редакция. Декорации те же. «Артхаус» напротив. Желтый Корвет. Улей сотрудников. Только девушка больше не носила цветных прядей. Но носила платье с дурацкими черно-фиолетовыми кошками на ярко-зеленом фоне.
- Доброе утро! – зазвучал ее низкий, но все-таки звонкий от волнения голос в приемной. – Егор Андреевич у себя?
- Егора Андреевича нет, - сказала Тая, рассматривая посетительницу. – Вы по какому вопросу?