- Михалыч, твою ж мать, сволочь дружеобильная! – рявкнул Егор и схватил волкодава за ошейник, оттаскивая его тушу от Росомахи. Тот весело фыркал и мотал лохматой башкой, посверкивая блестящим, черным, как уголь, глазом.
Руська вывернулась из-под пса и отползла в сторону, к небольшому колодцу, стоявшему поблизости. Мокрыми ладонями размазывала грязь по щекам. Захлебывалась и смехом, и плачем. И наблюдала, как Лукин волочет собаку в вольер. Колготки были порваны. Куртка перепачкана. Она казалась замерзшей и испуганной одновременно. Но вместо того, чтобы пытаться успокоиться, громко выдала:
- Ты когда-нибудь перестанешь меня спасать?
Он запер пса, для надежности сунул в петли засова согнутую подковой арматурину и подошел к Руслане. Протянул ей руки и спросил:
- Ты этого хочешь?
Она глядела на его ладони, хмурилась. Заплаканные глаза сверкали не хуже, чем у Михалыча, только совсем не весело. Где-то вскрикнула ворона, а следом, сквозь дождь, заверещал зяблик.
- Я не хочу от тебя уезжать, - ровно проговорила Руслана.
- Да кто тебя гонит-то, - усмехнулся Егор и, подхватив ее подмышки, поставил на ноги. Оглядел с головы до ног и снова усмехнулся. – В человеческий облик обращаться будешь?
- Шутки про Росомаху тебе не нравятся, - медленно сказала она. – Только я другой не буду. Как женщины, которые возле тебя, никогда не буду, даже если попробую.
- Вообще-то я тебя помыть собирался, - совсем развеселился Егор и подхватил ее на руки. – Видела бы ты свое лицо!
- Хуже, чем когда все сине-зеленое? – уточнила она очень серьезно.
- Лучше, потому что сейчас все можно исправить и сделать это быстро.
Росомаха вцепилась пальцами в его плечи. И больше всего на свете хотела уткнуться лбом в грудь. И слышать, как бьется сердце, как он дышит. Сколько бесконечных дней и ночей она была лишена этого. Сама лишила. Но сейчас и этого позволить себе не решалась. Позволяла лишь держаться за него. Только бы он ее не отпускал.
- Ты уверен, что все можно исправить? – спросила она.
- Наверное, не все, но многое. При желании.
- Я хочу, - выпалила Росомаха, - я очень хочу. Я без тебя не могу. Я без тебя себя не помню.
- Придется вспоминать, - заявил Егор, входя в дом. За спиной у них громко и обиженно лаял Михалыч. И они вновь оказались в тишине светлых комнат. Один он здесь или нет, теперь действительно значения не имело. Совсем. Никакого.
- Прости, - снова заговорила Руся, тычась лицом ему в шею. – Прости меня… За Одессу прости… я уже тогда чувствовала, поверить боялась. А ты все равно кинулся. Вот зачем ты кинулся? Я же бестолочь, овца упрямая, фиг согнешь, если что-то вбила в голову. Мне так страшно было, Егор.
- Я знаю, - сказал он, не останавливаясь в лабиринте коридора.
- И за нос прости. Я каждую секунду понимала, что делаю. И знала, что ты поймешь. Но я правда никак не могла… въехать, почему ты со мной. Я и сейчас не совсем понимаю, почему из всех – я.
- Я тоже не понимаю, но… как-то так, - он поставил ее, наконец, на пол и распахнул дверь, у которой остановился. – Заходи.
Она оказалась в ванной. Потянулась было к умывальнику и зависла, глядя на себя в зеркало. Мокрая, красная, с черными потеками грязи по всему лицу, со всклокоченными волосами, превратившимися в замысловатую шапку в форме гнезда, съезжавшего на глаза. Чумазая, уставшая… Влюбленная. Повернулась к Лукину, обнаружила, что и его футболка теперь чистотой не отличается – следы ее грязных ладоней на плечах. И тихо спросила:
- Мы попробуем начать сначала?
Он закрыл дверь, прошел к ванне, открыл краны, пробуя воду, шумно ударившуюся о дно. И, обернувшись к Руслане, ответил:
- Называй, как нравится.
- Мне нравится… нравится, как ты тогда… целовал меня… в твоем номере. Мне очень нравится.
- Что не может не радовать, - улыбнулся Егор, подходя к ней.
Остановился так близко, что слышал сбивчивое дыхание. Рассматривал ее лицо долго, внимательно. Видел не грязь и слезы, видел его таким, каким он его помнил. Надеясь, что ничего не изменилось.
Что может измениться за четыре месяца?
Слишком многое. Даже за один день может измениться слишком многое. И Лукин знал об этом слишком много.