- Вика – моя сестра.
- А?
- Бэ. Родная сестра. Сводная. Через несколько лет после гибели отца мама вышла замуж.
- И это ты… с сестрой тогда? – непонимающе уточнила Руська.
- Тогда с сестрой, - улыбнулся он и взял за руку. – Идем. Только готовься. Сначала дядя Сева накормит тебя до беспамятства, а потом, пользуясь твоей беспомощностью, станет выпытывать все явное и тайное.
- Подожди! – запротестовала она. – Дай осознать… Вот это с дикой фамилией и ногами с мой рост – это твоя сестра? Черт! Охренеть генофонд! Ты знаешь, как я расстроилась на той вечеринке проклятой, а? Ты себе представляешь вообще?
- Ты не спрашивала.
- Хорошая отмазка, - подмигнула она и уткнулась лицом в его футболку. – Придурки из соцсетей долго думали, что я Тохина любовница. Мы так ржали.
- Мы идем или нет? – негромко рыкнул Лукин. – Или хочешь дождаться, когда они сами сюда заявятся?
- Трусы́ по-прежнему в ванной. Ты иди, а я за тобой, - шепнула Руська ему на ухо.
Но было поздно. В двери, будто подслушав, показалась Вика. Хлопнула полукилометровыми ресницами, решительно присвистнула. И выдала:
- Ну потрясающе просто! Я так и знала, что без твоей длинной истории не обошлось!
- Ты вообще слишком много знаешь, - хмыкнул Егор, – это чревато. Брысь отсюда, мы скоро придем.
А Росомаха, между тем, продолжала прятать лицо, прижимаясь к груди Лукина. Туда, где мерно отсчитывало ход их общего на двоих времени его сердце. Страхи действительно уходили. В его объятиях все уходило. Кроме тысяч бабочек и оранжевых лучиков самой удивительной весны в ее жизни.
Кстати пришедшееся
Кстати об оранжевом
Зеленый период сменился оранжевым. Как-то незаметно, исподволь. И жизнь стала наполняться солнечными деталями. «Тоска – зеленая! А в Киеве – солнце», - говорила она себе, покупая оранжевый набор посуды и транспортируя его в желтом Корвете домой.
Но, кроме кухни, оранжевым полны были и другие комнаты. За год с лишним стали полны.
И однажды, обнаружив себя сидящей, подобрав ноги, на диване в его кабинете, она невольно задавалась вопросом: а канцелярскую вертушку цвета апельсина на стол он добровольно поставил, или потому что она приволокла?
- Короче, Шаповалов согласился. Прикинь, Шаповалов – и согласился. Закис, не иначе, да? Обещал раскидаться к концу этого месяца, и, значит, в октябре мы точно едем в Кисмайо!
- Поближе ничего не нашлось? – буркнул Егор, не поднимая головы от бумаг, разложенных перед ним на столе.
- Не-а! Туда. Я, кажется, про них уже все на свете знаю, столько перечитала. Осталось увидеть.
- Ну-ну!
- Злишься?
- Злюсь! – он посмотрел на нее. – Да, я злюсь.
- Поехали вместе!
- Я уже говорил, не могу. До января не могу.
- Говорил. В январе тоже найдутся дела, так?
- Ok, - хмуро кивнул он. – Езжай куда хочешь.
- Егор, я на месяц! На один месяц! Мы все отснимем, и я приеду. И писать буду дома. Год в Африке я и сама теперь не выдержу!
- Я услышал. Ты на один месяц, - Лукин снова уткнулся в документы.
Руська вскочила с дивана и подлетела к столу. Оперлась руками о столешницу и решительно выдала:
- Обижаться – непродуктивно.
- Непродуктивно, - согласился он. – Но я обижен.
- Я понимаю. Я пытаюсь сгладить, - она мрачно усмехнулась, обошла вокруг стола и приблизилась к нему. Села на пол рядом и уткнулась лицом в его ногу. – Я все равно поеду, ты же знаешь.
- Знаю. Приковывать к батарее я тебя не буду.
- Пираты прикуют, - мрачно усмехнулась Росомаха и обхватила его руками.
Кстати о пиратах
Справедливости ради, пираты, пусть и сомалийские, покорителя Африки не пугали. Покорители Африки в этом смысле – существа безбашенные.
Папа был прав. Кочевник останется кочевником. И как бы сильно она ни любила Киев и дом, чувство непреодолимой потребности в движении толкало ее вперед.
Они пробирались на джипе вдоль побережья на юго-восток среди раскаленной пыли и горячего марева, стелившегося по горизонту и заставлявшего подрагивать воздух. Шаповалов трепетно прижимал к груди свою камеру, которую прятал ото всех с самого Могадишо – местные власти как огня боялись журналистов – и с опаской глядел на водителя.