Секунды тянулись медленно, хотя она и отдавала себе отчет в том, что это секунды. Но ощущала только крепкий специфический запах пота мужчины, который крепко ее держал. И этот запах пополам с диким животным страхом вызывал у нее рвотный рефлекс.
Впрочем, здесь все вызывало рвотный рефлекс. С утра они ездили в лагерь для беженцев. И к этому она была готова. Почти напоминало бы развлекательную прогулку, если бы так сильно не коробило. Но Росомаха любила играть на контрастах. Ей нравилось в уродливом искать красоту. Она любила отражать изнанку. И часто отражение выходило искаженным, как в кривом зеркале.
Набродились и наснимали на приличный сюжет. Знать бы, как лучше приладить.
Потом черт дернул отправиться в клинику стабилизации. В Босасо пять амбулаторных программ. А они поперлись именно туда. Насмотрелись такого… Думала, что путешествие по Либерии и Сьерра-Лионе ее закалило. Хренушки. Эту пытку Росомаха выдержала с трудом. Даже у Шаповалова челюсть ходуном ходила, а уж на что сухарь, хоть и нытик. И только Хамди продолжал настаивать на обыденности, которая ее коробила.
До самого конца этого бесконечного дня, пока они не остановились в какой-то вшивой гостинице – вшивой в прямом смысле – она молчала. Молча писала, молча просматривала отснятый материал, молча лежала в постели, слушая, как сопят задрыхшие мужики. А перед глазами – кости обтянутые кожей да незаживающие струпья.
А потом ее прорвало.
Спят – ну, пусть спят.
Выскочив из комнаты, напоминавшей скорее тюремный каземат, она помчалась к океану. Туда, где тихо, и только стонут, качаясь на волнах, огромные железные монстры – рыболовные судна. Или пиратские.
Там можно дышать. Можно орать. Можно жалеть о том, что вообще принесло сюда. Сейчас бы спать – спокойно спать, чувствуя всем телом, как ее обнимают его руки и ноги. Они так по-дурацки спали всегда. Сплетясь в неразрывный узел, после которого у обоих затекали конечности и ломило позвоночник.
Неважно.
Она хотела. До крика, до боли в солнечном сплетении, до судорожного сокращения мышц – хотела к нему. Но вместо этого торчала на берегу Аденского залива и рыдала взахлеб. Вот что она здесь делает? Еще минус один день. И впереди две с половиной недели.
А когда шла обратно, искать гостиницу, которую, кажется, потеряла, позабыв откуда пришла, так нелепо попалась. Ее легко ухватили, приставили нож к горлу и поволокли по пустой улице в темный безымянный закоулок. И что-то шепотом бормотали по-сомалийски. Хамди бы понял что, а она…
Мозг включился неожиданно. Когда потные шершавые пальцы начали расстегивать пуговицы ее шортов, а нож от горла убрали.
Не так много вариантов.
Наверняка – изнасиловать. Возможно, ограбить. Скорее всего – убить.
А может быть, и все сразу. Чем черт не шутит.
«Вы – белые», - сказал в ее голове Хамди. Ну да. Если сильно повезет, ее не убьют, а потребуют выкуп. Зашибись расклад.
Но мозг действительно включился. Потому что там, в кармане шортов, все еще болтался газовый баллончик, уже не подаренный Гуржием. Новехонький. Сама покупала и таскала с собой. Ей бы только одно мгновение, чтобы успеть!
Потому что хуже всего представлять себе, что больше никогда, никогда, никогда не увидит Егора.
Она тихо всхлипывала, когда пуговки расстегнули.
Отчаянно упиралась в стену и пыталась ладонями дотянуться до кармана. А когда мужчина, шаривший руками по ее телу, отстранился – на то самое вымоленное у уродливо-красного неба мгновение – она резко выдернула баллончик и, как могла быстро, распылила его в морду сомалийцу.
И под его крик и удивленный возглас второго вырвалась из подворотни, тут же налетев на нескольких стариков, побиравшихся у этих самых стен, – будто бы из небытия устремилась в действительность. И мир вокруг снова заголосил.
Кстати о мире
Мир голосил плачем ребенка, звуками телевизора и трещанием Валеры, восседавшего на стуле, как на троне, посреди своей кухни. Лукин, сидевший напротив, вряд ли слышал, о чем он говорил, но Валеру это явно не смущало.
Валеру никогда ничего не смущало. Чертов гений. Чертов гений в период творческого кризиса. Кажется, на этот раз он жаловался на жизнь. Впрочем, он почти всегда на нее жаловался.