- Мне джаз нравится, - выдала Руслана, перебивая собственные мысли – чтобы не частили и не забивали канал.
- А я равнодушен к музыке, - ответил Егор и наклонился ближе к ее уху. – К вниманию присутствующих тоже. И ты… просто танцуй, - он снова отстранился, насколько это было возможно в танце, и продолжил с самым серьезным выражением лица: - Но в опере, конечно, не засыпаю. Я воспитанный мальчик.
- Спать в опере можно, - рассмеялась она неожиданно для самой себя, - храпеть нельзя. А ты, вроде, не храпишь.
- А ты прислушивалась?
- Немножко.
- Я в печали.
- По поводу?
- По поводу «немножко».
- Вообще-то я тоже хотела спать! – весело возмутилась Руслана. – Но у меня чуткий сон – если бы ты храпел, я выдворила бы тебя из номера.
К окончанию ее слов закончилась музыка, кто-то из соседних пар оглянулся на них, а Лукин спросил:
- Домой?
- Давай попробуем… огородами.
Им это удалось. Без лишних препятствий они вышли из ресторана, Егор усадил Руслану в быстро приехавшее такси и отправил домой, пожелав спокойной ночи.
Сам провел остаток вечера в компании ноутбука и всемирной паутины, без интереса переключаясь с экономических новостей на трейлеры кинопремьер. Обязательный звонок во Францию решил отложить до завтра – когда Егор подумал, что надо позвонить, почувствовал необъяснимую усталость от однообразия бесед с женой, вернее, однообразие их отсутствия, словно в один-единственный момент исчезло все общее, что было между ними. Предательски возникал вопрос: а было ли это общее?
Что удерживало их рядом? Работа? Теперь и работа Ольгу мало волновала. Озерецкий – обыкновенная блажь.
Блажь беременной женщины, между прочим.
Когда Лукина озарила эта очередная светлая мысль – все его существование отмерялось различными озарениями после отъезда Ольги – звонить в Париж было слишком поздно, даже если бы он и захотел.
Но на следующий день он вспомнил об этом лишь к обеду. Понедельник оказался слишком понедельником. К нему постоянно кто-то заходил, о чем-то просил, на кого-то жаловался, звал куда-то сходить, чтобы там что-то посмотреть. А после обеденного перерыва, словно по мановению волшебной палочки, все развеялись самостоятельно, предоставив его самому себе.
Потому в голове приобрел трехмерность Париж.
Но Егора ждало разочарование. Ему никто не ответил. Автоответчик любезно предложил оставить сообщение, Лукин отключился. Толку просить, если знаешь, что с тобой не хотят разговаривать?
Оставалось заняться работой. Егору всегда нравилось то, чем он занимался. Этого же он требовал от своей команды и злился, когда замечал безразличие…
- Скажи мне, друг мой Марценюк, - сердито ткнув тому в руки планшет, вопрошал набиравший ускорение Лукин на следующий день, - почему эту Сухорук будто подменяют, едва она оказывается у нас?
Марценюк недоуменно взял в руки предложенное устройство, но даже не заглянул в него, вперившись озадаченным взглядом в главреда:
- Чего тебе не так-то?
- А тебе «так»? Ты вообще читал? – буйствовал Егор. – О чем ее статья? А предыдущая?
- Библейские мотивы в фильмах о супергероях, - кивнул Марценюк. – Тебя что конкретно не устраивает? Целевая аудитория подтянется.
- А вот с этого места поконкретнее. Какая целевая аудитория может здесь быть?
- Обыкновенная! Забитые под завязку залы кинотеатров!
Лукин изобразил восторженную мину.
- Огорчу тебя. Для тех, кто идет в кинотеатр для развлечения, это, - он ткнул пальцем в планшет, - слишком умно. А для тех, кто развлекается поиском глубинных смыслов, - слишком слабо и неаргументировано.
Егор вернулся в свое кресло и закончил:
- Передай своей Сухорук, пусть учит матчасть.
- Нормально там все! – возмутился Марценюк. – Я смотрел с Яриком! Сначала он собой во имя человечества пожертвовал и погиб, потом воскрес, а у него уже команда есть – ну типа апостолы. Тебе что не так?
- Ты пять от двенадцати отличаешь? – снова взвился главред.
- Это детали, которые погоды не делают!