- Тебе не самооборона нужна, а мозги! – зло возразил Егор. – Чего ты такая дура, а?
- Я – дура? – всхлипнула Руська.
- Редкостная!
- Спасибо! Обласкал!
- А тебе больше нравится, когда ты в дерьмо прешь, а тебя за это по голове гладят?
- Давай я сама разберусь со своим дерьмом, ок? Если они зарыпались, значит, я уже очень близко копнула, понимаешь?
- Я понимаю другое! – заорал Лукин. – Вчера было лишь предупреждение.
- Я не боюсь! – выдохнула Руслана. В который уже раз – упорно, настойчиво, с завидной регулярностью в последние дни она повторяла это свое «я не боюсь». И даже сейчас, с припухшим лицом и дрожащими пальцами.
Егор не сводил с нее рассерженного и внимательного взгляда. Хорохорящийся цыпленок, твердящий одно и то же, словно заевшая пластинка.
Он резко поднялся и в два шага оказался рядом с Русланой, замершей у окна.
- Я боюсь! – сказал Лукин, притянул ее за шею к себе и, склонившись к лицу, поцеловал.
Она не сразу поняла, что произошло такого, что его губы оказались на ее губах. Только шевельнула своими в ответ. И к стуку в голове добавился звон, от которого почти закладывало уши. Она ощущала его пальцы на своем затылке, а под собственными ладонями – ткань его пиджака. И было бы тем еще лицемерием сказать, что не хотела этого, не ждала… столько дней с того вечера, как они вернулись из Одессы. А всего-то и надо было – чтобы ей морду набили.
Эта мысль отрезвила. Руслана отстранилась первая, отняв руки от его плеч и спрятав лицо в ладонях.
- Конечно, боишься, - с хриплым смешком выдавила она. – Разукрасили знатно.
- Уверен, можно найти занятие значительно интереснее, чем валяться в больнице, - сказал Егор, не отпуская ее от себя. Обхватил руками за плечи и уткнулся подбородком ей в затылок. – Лучше б и правда к кенгуру махнула.
- Не хочу к кенгуру.
- Мазохистка, - шепнул он и отпустил Руслану. – Тогда будешь лечиться, глинтвейн от любого вируса помогает.
- Ты умеешь делать глинтвейн?
- Тебе повезло, - Лукин достал из своих пакетов бутылку вина, апельсины, мед и приправы. – Посуду давай, сеньорита Африка.
Она задвигалась по кухне. Подошла к полочке над столом, сняла оттуда кастрюльку. Подала ему. Снова отвернулась – теперь уже к другому шкафчику. И на стол переместились две глиняные чашки с блюдцами. Потом спохватилась.
- Ты голодный?
- А ты умеешь готовить?
- Самое простое умею. Суп, котлеты… не люблю, но умею.
- Ясно, - Егор принялся колдовать у плиты. – Сама-то ела?
- Не хочу есть.
- А придется, - заявил Лукин. – Давай звони, заказывай что-нибудь.
- Хорошо…
В пришибленном состоянии ни спорить, ни острить у нее не было сил. Она так же медленно, как до этого возилась с посудой, двинулась из кухни на поиски телефона, но в очередной раз замерла на пороге. Часы-ходики, которые висели здесь над дверью еще со времен бабушки, громко отсчитывали время. Наверное, они и остановили. Руслана снова развернулась к нему и спросила:
- А ты правда за меня боишься?
- Правда, - он быстро взглянул на нее, отвернулся к кастрюле, в которой тихонько начало бормотать вино, и принялся сосредоточенно, слишком сосредоточенно, помешивать содержимое. – Звони, а пока будешь глинтвейном отогреваться.
Она позвонила. Заказала что-то невероятно тайское и невероятно острое. Непомерный запас шоколада нашелся у нее в заначке – почти на любой вкус.
«Просто я очень люблю шоколад», - неожиданно смущаясь, прокомментировала она появление на столе целой корзины сладостей. Так тоже иногда снимают стресс.
На боль в голове и в глазу внимания уже почти не обращала. Просто впервые за последние сутки поняла, что действительно не боится. Что никакой дядя Паша – торговец памперсами ей не страшен. И глубоко по барабану, что кто-то, кроме него, знает, где она живет. И что кто-то из той цепочки, которую она прошла до этого дня, был в курсе всего и сдал ее. И – самое главное – что ей и без того хорошо. Просто сидеть на диванчике напротив Егора Лукина и болтать обо всем на свете.
Когда сумерками затянуло небо и улицу, включила гирлянду, развешенную у нее на окне. От этого сумерки стали казаться еще гуще. А мужчина возле нее – неожиданно и совсем непривычно домашним, будто всегда был здесь и всегда варил для нее душистый глинтвейн. До самого головокружения.