- Нет, наверное, ничего… Все есть уже.
Лукин снова помолчал.
- Оk. Как лицо?
- Лучше. Голова уже не болит даже. Я думаю, будет прикольно, когда оно позеленеет.
- Зато к волосам подойдет, - усмехнулся Егор. – Ладно, отдыхай. Без особенной надобности из дома не ходи. И звони, если что.
- Лукин, мне двадцать восемь лет! – фыркнула Руська. – Ничего со мной не случится.
- Мне пофиг, сколько тебе лет, - услышала она сердитый ответ. – Дома сиди!
- Контролировать меня не надо! Хорошего вечера! – жизнерадостно протявкала Росомаха и отключилась.
- Еще как надо, - буркнул под нос Лукин и на ближайшем перекрестке повернул в сторону, противоположную дому, но зато по направлению к дому Русланы.
Она открыла сразу, будто ждала под дверью. Казалась совсем не прожорливым хищником, а обычной Руськой, разве что чуть более растерянной, чем всегда. И не такой устрашающе разноцветной и опухшей, как пару дней назад – но даже почти оживающей. Волосы, собранные на макушке в шиш, странно подпрыгнули – наверное, вместе с ее удивленно подпрыгнувшими бровями. Футболка в большущие ромашки добавляла деталей образу, сложившемуся в Лукинском сознании.
- Это откудова такого красивого дяденьку к нам замело? – неожиданно хохотнула она.
- Мимо проходил, - ответил Егор и без церемоний зашел в квартиру.
- Котлеты закончились. Сегодня пицца. В холодильнике. Греть?
- Ресторанов в городе полно, - Лукин разулся, снял куртку, пристроив на вешалку в прихожей, направился в комнату.
Руслана протопала следом и замерла на пороге. Склонив голову набок, она наблюдала за его перемещениями по комнате. Когда остановился и он, спросила:
- Может, охрану мне наймем?
- Посмотрим на твое поведение.
- Я умею хорошо себя вести. Честное пионерское.
- Ты хоть знаешь, кто такие пионеры? – весело спросил Егор и посмотрел ей в глаза, чем совершенно выбил почву у нее из-под ног. И Руська вынуждена была сесть в кресло. Комната была небольшая, немного захламленная, но при этом светлая, будто солнце с улицы, где снова сгущались сумерки, перекочевало сюда. Диван яркий – небесно-голубой. Совсем непрактичный. А кресла почему-то оранжевые, неподходящие. Письменный стол, телевизор на стене и музыкальный центр под ним, шкаф – как у обычных людей. Пальма в кадке посреди гостиной и причудливые самодельные ловцы снов на окне с большущим подоконником, явно используемым не по назначению, а чтобы на нем сидеть – не как у обычных.
Руська ждала его больше суток.
Выбесил. Молчанием.
Явился. Продолжает бесить.
Какого черта ходит?
- Я знаю, кто такие пионеры, - резковато ответила она. – И кто такие комсомольцы, и кто такие октябрята.
- Прям отличница, - буркнул Егор и подошел к креслу, в котором она сидела. – Хочешь выгнать – выгони.
- Я не знаю, чего хочу. Я пытаюсь понять, но какой-то сумбур, - она вскинула голову и открыто посмотрела на него. – Ты сам-то знаешь, чего хочешь?
- Честно? – он уперся руками в спинку кресла и смотрел на Руслану сверху вниз. – Я знаю, что мне нравится здесь. И мне нравишься ты.
- Очень нравлюсь?
Егор медленно рассматривал ее лицо – лоб, глаза, губы. Губы особенно. Он помнил их вкус и податливость и хотел почувствовать их снова.
Он хотел. Хотел эту женщину. Именно эту. Такую, какая она была – с зелеными прядями и неуемной энергией. Ее неугомонность возбуждала особенно, рождая объемные и яркие фантазии, до вспышек перед глазами.
Он хотел этого фейерверка. Он хотел. Только для себя, скрыв ото всех, забыв обо всем.
- Очень, - негромко выдохнул Егор, склонившись ближе к ее лицу. Она смотрела на него, не мигая, будто бы он загипнотизировал ее. Знала, что го́лоса совсем почти не осталось. Дженис Джоплин заткнулась. Росомаха свалила, едва махнув на прощанье. С мозгом она попрощалась. Только и могла, что прошептать:
- Если ты и сегодня уйдешь, то я… я тебя больше не впущу. Честное слово не впущу, я же живая…
- Охренеть логика! – сказал он в самые губы, которые только что рассматривал, а теперь чувствовал их теплоту и мягкость. Рука Егора опустилась на ее плечо, пальцы легко пробежали вниз к запястью, медленно вверх, скользнули в широкий рукав футболки, и Лукин впервые ощутил ее гладкую кожу под своей горячей ладонью.