Лукин хмыкнул.
- То есть из-за меня?
- Вот видишь! И ты пришел к этому выводу! Может, у тебя тоже… кровь не туда приливает?
- У меня туда, куда надо, - расхохотался Егор. – И тебе это нравится. Но если ты сейчас не замолчишь, мы уже никуда не пойдем.
- Я задолбалась дома!
- Ну-ну…
Она действительно задолбалась дома, потому заткнулась, прекрасно понимая, что еще хоть слово, и они точно никуда не пойдут. Но провоцировать Лукина ей нравилось. Кокетничать – тоже. Хотя это и было странно. Думала, что забыла, как это делается, целую жизнь назад. А вспоминалось быстро. Будто бы и не было ничего раньше, из-за чего она вытравливала из себя всякую способность чувствовать к кому-то влечение.
Влечение тоже становилось привычным. Переставало удивлять. На двоих у них случилось много привычек. У него – опаздывать на работу, потому что утренний секс вошел в привычку у нее. У нее – пропускать пробежку в 5:45, потому что ночевать в Руськиной квартире стало его привычкой. Совместный завтрак – их общее, на двоих. О совместном душе она пока еще только тайно мечтала – и каждый раз откладывала до выходных.
А еще небольшое кафе недалеко от ее дома, куда они стали выбираться поужинать. Маленькое, на четыре столика, оно почему-то казалось ей продолжением ее собственной квартиры с цветами в неожиданных местах, фонариками, ловцами снов и – чего у нее точно не было – забавными вырезанными из дерева фигурками разных размеров, расставленными везде, где только можно.
Когда они пришли туда первый раз, у нее и правда было ощущение, что она дома. Даже собственные до сих пор не сошедшие синяки здесь совсем не смущали. Она почему-то знала, что Егору это пофигу. Но сама все еще не могла привыкнуть, что он рядом. Что они вместе. Потому синяки в ее представлении их идеального сосуществования были определенно лишними. Впрочем, их сосуществование тоже идеальным не было. Они часто в шутку ссорились, бурно мирясь потом.
Первый раз – в этом самом кафе. Пока Егор торчал у стойки барменши – почему-то здесь заказ делали не официантам – Руська набросала в блокноте несколько слов. А когда он вернулся, вырвала лист бумаги и сунула ему под нос, буркнув: «Как тебе?»
«Она на вас пялилась, Егор Андреевич! Пялилась! И не делайте вид, что не заметили!»
Не поведя и бровью, Лукин вынул из внутреннего кармана Паркер и через полминуты вернул Руслане записку, в которой добавилось одно-единственное слово:
«Заметил».
Слово вернулось и ему. С жирным вопросительным знаком.
«Привыкли?»
«Скажу больше – нравится!»
«А мне нет!»
«Как я тебя понимаю. Если бы она пялилась на тебя – мне бы тоже не понравилось».
«Ты дурак? Я тоже на тебя пялюсь. Выгляжу так же по-идиотски, да?»
Он поднял голову и посмотрел на Руслану.
- Я не понял, - сказал Егор, - ты устраиваешь сцену ревности или сеанс самоанализа?
- Все сразу, - с улыбкой ответила Росомаха и потянулась, чтобы отобрать записку. – Если у меня глаза такие же, то это катастрофа!
- Катастрофа случится, когда ты перестанешь так на меня смотреть, - рассмеялся Лукин и спрятал записку вместе с ручкой в карман.
Несколько секунд, показавшихся ей непередаваемо долгими, она молчала, приподняв бровь и рассматривая его самодовольное лицо. Говорить, что едва ли когда выражение ее глаз при взгляде на него изменится, было совсем уж глупостью. Развенчивать его самоуверенность – не хотелось. Вместо этого она улыбнулась и ответила:
- Я смотрю на тебя, как смотрят на Давида, северное сияние или рассвет на Ниле. Получаю эстетическое удовольствие.
- Не ограничивайся им, оk?
- Оk. А если я скажу, что ты – мои персональные Давид, северное сияние и рассвет на Ниле?
- Жадина!
- Еще бы!
Руслана и была жадиной. Чего в себе и не подозревала. И собственницей была. С обостренным чувством справедливости. И правдолюбом была. Все это сплелось для нее в такой запутанный клубок, что не могло не жахнуть в один из дней, которые лучше бы не случались.