Курить хотелось отчаянно. Но администрация гостиницы вряд ли такое па-де-де оценила бы.
Уже неделю они торчали в Вене. Прекрасная Вена – как последний пункт
натурных съемок после Будапешта перед заключительными штрихами уже
в Штатах. У Озерецкого была насыщенная жизнь. У Русланы Росохай –
тоже. Сказано: семья.
Руська поморщилась и отпила еще. Потом вяло посмотрела на Памелу
Ларс. Агент Антона. И его же невеста. Охеренный глянцевый мир.
- Почему он не мог сделать один глоток из источника? – продолжила
удивляться Пэм.
- Потому что для исцеления полагается чистый лист, - принялась нести
околесицу Руслана. Это она умела и практиковала. – Чистые мысли, чистый дух, чистое тело. Первый глоток стер его память. Второй – отнял
любовь и ненависть. А третий – излечил его смертельные раны. Когда
Королевна на это пошла, она понимала, что потеряет его любовь.
- И не попыталась влюбить его в себя заново? – изумилась Пэм.
- А зачем? – следом за ней приподняла брови Руська. – Драматизм
теряется.
- Дело в драматизме?
- А то! Я хотела страшно мрачную сказку.
- Тебе надо поработать над мотивацией героев, - со знанием дела
сообщила ей Пэм и замолчала, снова уткнувшись в текст.
За полторы недели можно многое успеть. Например, написать короткую
сказку-легенду. Перевести ее на английский, чтобы дать почитать будущей
родственнице. И сдохнуть несколько раз – когда особенно тошно.
Руслана пожала плечами и повернулась к окну. По стеклу, заливая слезами
серую улицу, искажая весь мир вокруг, стучал дождь, вливаясь в потоки, стекавшие вниз.
- Героям не нужна мотивация, - глухо сказала она, - им теперь совсем
ничего не нужно. Она отдала свою красоту за целебную силу источника и
будет до скончания века увядать в замке. А у него впереди много подвигов
и… новые впечатления.
- Боюсь, это ты не продашь, - усмехнулась Пэм. От звука ее голоса Руслана
вздрогнула и обернулась, уставившись ей в лицо. Глаза ее блеснули. И
только после этого она выпалила:
- Когда-нибудь мир уяснит, что я не собираюсь собой торговать?
- Надеюсь, это не мне адресовано? Потому что мне и так все нравится.
Здесь отличный сюжет, дорогая. Но совершенно некоммерческий.
- Почему? – скривила губы Руслана.
- Слишком мрачно.
«Слишком мрачно» - так гласил последний коммент в ее блоге под этой
дурацкой сказкой, которую Росохай на вторые сутки после публикации
всерьез подумывала снести. Еще не хватало, чтобы он прочитал.
- И статично. Почти нет динамики, - продолжала болтать Пэм.
Но динамики там и не должно быть. Руслана себя, замершую у этого
проклятого источника, писала. И мечтала оказаться на месте Рыцаря. Чтоб
ни памяти, ни чувств. Тело прилагается. Обыкновенное тело – тощее, угловатое, несексуальное.
- Хотя есть в этой статичности что-то такое… Может быть, из-за перевода
не все передано. Жаль, я так и не выучила русский.
- У любви один язык, вы с Энтони его нашли – общий, - отрезала Руська и
опрокинула в себя остатки жидкости из стакана. Хотелось еще. Или курить.
Полторы недели, сопровождавшиеся настоящей ломкой.
Полторы недели отупения, искореженных чувств, жара и холода, мокрых от
слез подушек и очередного приступа отупения, когда ничего не остается.
Бродила кругами внутри себя и никак не находила выхода.
Полторы недели без него.
Потому что не понимала – как можно так притворяться. Не понимала и не
принимала. Прекрасно сознавая, что это новая Руслана – влюбленная в
Егора Лукина Руслана – не понимает и не принимает. Росомахе давно все
ясно. Но новую не угомонить, не успокоить, трепыхается.
- Ерунда это все, - улыбнулась Руська, не глядя на Пэм. – В каком-то
фильме было, что журналист – это писатель на скорую руку…
- В «Сбежавшей невесте». Герой Ричарда Гира.
- Может быть. Короче, иногда меня несет совмещать. Хотя с
художественным словом я не очень дружу. Хобби.
- А я собираю колпачки от старой губной помады, - рассмеялась Памела. –
У всех свои странности.
- А я еще в либерийском экспорте-импорте шарю, - выдохнула со смешком
Росомаха. И поняла, что едва сдерживается от того, чтобы не заржать
напополам со слезами. Как замерла в том состоянии, в каком была в
кинотеатре Гуржия, так в нем же и пребывает. И на излете этой удивившей
ее мысли добавила: - И ненавижу оливки.
- Да? – удивилась Пэм.
- Непреодолимое отвращение!
- Фигасе! – не менее удивленно отозвался ввалившийся в комнату