четырнадцать минут.
Впрочем, писателям календарь – еще не показатель. А Валера Щербицкий
считался писателем. И даже не в узком кругу своих друзей, а вполне себе
среди издателей – и не только киевских. После презентации его первой
книги в Нью-Йорке пару лет назад он имел полное право являться в любое
время куда ему вздумается, открывая дверь ногой. Единственно за
исключением кабинета Лукина. Тот жил по регламенту, не взирая на
регалии, чем Щербицкого несколько обижал. В этот раз он тоже не
преминул обидеться.
- То есть обсуждать мою рубрику мы сегодня не будем? – по-детски надув
губы, спросил Валера.
- Будем обсуждать, - буркнул Егор. – Скажи спасибо одному юному
дарованию.
- Спасибо! Ты чего такой смурной?
- Да неважно. Место дислокации определил?
- Ну у тебя же выпить нечего? А на трезвую я не… Нечего, да?
- Здесь не бар, - подтвердил Лукин.
- Тогда погнали в бар? – с надеждой предложил Валера.
Егор поднялся, подхватил со спинки кресла пиджак, сброшенный во время
виртуального путешествия в Африку, и с видом древнеримского
полководца-победителя направился к двери. Валера засеменил следом, на
ходу комментируя:
- Вот за что я тебя, Лукин, люблю, так это за понятливость.
Впрочем, понимать тут было нечего. От Щербицкого отделаться трудно –
проще соглашаться сразу. И все бы ничего, если бы не еще одно
препятствие, выросшее у них на пути в виде госпожи Залужной, оказавшейся в самое неподходящее время в приемной. Внимательный
взгляд ее темных глаз скользнул по супругу, потом – по его спутнику, а
соображалка сработала моментальной оценкой ситуации.
- Егош, я умоляю, только не допоздна и не в зюзю! – предупредила Оля. –
Завтра твоя физиономия в утреннем шоу на «Апельсине».
- Обещаю: он не в зюзю! – приосанившись, торжественно объявил Валера.
Лукин хмыкнул – его взаимоотношения с алкоголем не носили тесного
характера, и это было известно всем родным и близким, а также друзьям и
знакомым. Бокал виски он умудрялся растягивать на треть вечера, если не
на добрую половину, но при этом никогда не вел себя с высокомерным
превосходством трезвого над подгулявшими. Все давно махнули рукой на
его перевоспитание, но всегда приглашали на любые «мероприятия»: от
систематических до спонтанных. Как сегодня.
- Ну, ну, - с поистине царской улыбкой ответила Залужная, - гуляйте, мальчики!
И с этими словами уступила им дорогу, чем они дружно воспользовались.
Едва скрывшись из виду законной половинки господина Лукина, Щербицкий
не удержался и бросил:
- Не, она, конечно, красивая… но в остальном… тигрица.
- Вперед смотри, зоолог! – последовал немедленный ответ.
Зоолог промычал в ответ нечто невразумительное, на ходу застегивая
куртку.
Погоды стояли изумительные. Октябрь в самом разгаре. Сухой и
достаточно теплый, что способствовало и хорошему настроению, и
состоянию здоровья – ни тебе промокших ног, ни тебе красных носов.
Вечером пахло кострами и дорогами. Непередаваемый аромат выхлопов, дыма, свежего асфальта – кому-то в зиму вздумалось латать трассу – и
все-таки нереально красивой осени. И, если бы Щербицкий не был
озабочен желанием срочно найти выпивку, то в свете фонарей вполне мог
бы поймать свое вдохновение. Но в этот вечер его вдохновение пребывало
на дне бутылки с зеленым змием.
За тем и приволок Лукина в любимый «Мандарин» на Шулявке. Где, расположившись на одном из ослепительно оранжевых диванчиков
поблизости от бара и вооружившись мартини, с чувством выполненного
долга один из талантливейших писателей современности изрек:
- Сегодня «Мандарин», завтра «Апельсин»… Не, вообще, цитрусовые
полезны…
- А доконают тебя киви, - расслабленно проговорил Егор.
- Пофиг… своя выгода у тебя будет даже от дохлого меня. Прикинь.
Посмертный очерк. Прям сегодня напишу.
- Пиши, я обязательно воспользуюсь.
В том, что Щербицкий способен на «прям сегодня», засомневаться
пришлось буквально в течение ближайших двадцати минут. Глядя на то, какой он взял темп, оставалось только вздыхать и прикидывать, в котором
часу это закончится.
Щербицкий был гением. Это знали все. Но, как всякий гений, он по-своему
сходил с ума. Причем корень зла заключался не в алкоголизме.
Алкоголизмом в прямом смысле слова Щербицкий не страдал. Страдал он
по бабе. В смысле – по жене. Ревновал ее дико и преимущественно