на несколько дней. За это время макет номера был сверстан с учетом
блока под колонку, которую она вела.
Масштаб проблемы увеличивался прямо пропорционально количеству
прочитанных Егором предложений. Он бросил сеанс мазохизма
приблизительно в середине текста – про стрессоустойчивость при
начальниках-тиранах с гендерным туманом по периметру. И потому, наверное, не оценил в нужной мере заявление об увольнении, приложенное к этому обличительному опусу.
Егор не думал о нем, пока редактировал одну из своих старых статей, так и
не попавших когда-то в какой-то номер, чтобы подогнать ее под формат
новогоднего выпуска и размер в макете, пока передавал ее дизайнерам
для оформления и подбора фотоматериала. И уж тем более стало не до
заявления жены, пожелавшей уйти и из их общей профессиональной
жизни, когда Лукин, жуя рыбный пирог во время позднего обеда в
«Артхаусе», вспомнил про дядю Севу.
Извечный друг Андрея Лукина. После его гибели стал сначала
наставником, а потом и другом Лукину-младшему.
Дядя Сева был фигурой загадочной. Он считался коллегой отца, но Егору
всегда казалось, что это лишь что-то внешнее. И что на самом деле
связывало Лукина-старшего и дядю Севу – он не знал. Частота
заграничных командировок, дача – добротный дом с лесом и речкой в
Черниговской области, свободное владение несколькими восточными
языками и не один десяток книг про шпионов, прочитанных Лукиным в
детстве, сложились в странный пазл, который Егор давно перестал
анализировать. Но иногда в шутку звал своего почти названного отца
МаксимМаксимычем.
Он просто всегда знал две вещи: дядя Сева очень много знает, и дядя Сева
всегда примет его в гости. А на его даче Лукин бывать любил.
Они могли часами молча рыбачить, а потом также часами вести
неторопливые увлекательные разговоры, которые заканчивались только
под утро. При этом Егор отсыпался до обеда, а дядя Сева умудрялся
съездить в соседнее село за свежим домашним хлебом и самогоном, наварить настоящей ухи и растопить баню.
И для полноты картины сумасшедшего дня Лукин провел вечер в поисках
винтажной трубки в подарок дяде Севе и поедании котлет в квартире
Русланы, странным образом способствовавших крепкому, но короткому сну
– до рассвета он выехал из Киева, взяв курс на север.
А через несколько часов входил в высокую деревянную калитку с резным
узором, с тем чтобы, едва сделав шаг, почувствовать теплый мокрый язык
огромного, лохматого и совершенно черного волкодава по имени Михалыч
на своей щеке.
- Ах ты ж паразит, твою через черный ход налево! – раздался знакомый
могучий голос со стороны сарая. – Оставь! Оставь сказал!
- Пусть, - отмахнулся Егор и, преодолевая обнимашки пса, пошел на голос.
– Привет, дядь Сев!
Тот вылез на свет божий, глянул на «подопечного» и широко улыбнулся.
Невысокий, плотный, но отнюдь не толстый, чуть лысеющий, с темным
живым взглядом, он не менялся десятилетиями. И определить его возраст
сходу было невозможно. Никак не моложе, чем мог быть отец Егора, но и
едва ли гораздо старше. Однако, судя по скупым рассказам, повидал он
немало – на несколько жизней хватило бы.
- Ага! Вспомнил про старика, - драматично прокряхтел дядя Сева. И Лукина
подхватил водоворот, утянувший его в дом, усадивший за стол в любимое
старое всегда поскрипывающее кресло. И вручивший ему большую кружку
горячего чаю с малиной.
- На старости лет научился варенье варить! – радостно сообщил дядя Сева
– овдовел он недавно, года три как. И по сей день постигал азы домашнего
хозяйствования.
- Соскучился, - улыбнулся Егор, отхлебнув ароматный чай. – И дело есть.
- А у меня трубочки со сгущенкой есть. Будешь?
- У тебя десертный период? – рассмеялся Лукин. – Буду я трубочки твои, буду. Потом.
- Борщ позавчерашний сейчас насыплю, - почти обиделся дядя Сева.
- Уймись, а, - попросил Егор. – Я с ночевкой. Все успеется.
Он откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза, сделал глубокий вдох. В
доме всегда был особенный запах – так пахнет в хвойном лесу после
дождя. А может, это и пахло лесом. В гостиной были открыты если не окна
настежь, то большие форточки, какая бы погода ни была на дворе. И
ощущалась свобода, какой никогда не было ни в офисе, ни в их с Олей
квартире. Коробки домов, коробки шкафов. Закупорено, закрыто, почти
заколочено.
Дядя Сева, взглянув на Егора, только усмехнулся, налил чаю и себе и