— Мы не доктора,— сказал Игорь.— Мы не даем рецептов.
Опять остроты!
К чему они теперь?..
Кира легкой, упругой походкой пронеслась мимо стола, плеснула синей юбкой — и стала, упершись тонким локтем в крышку трибуны — в белой матроске, вся — словно выточенная из единого куска мрамора строгим, точным резцом.
— Я отвечу... Всем по порядку...
Она дышала часто, как после бега, и галстучек с двумя белыми полосками трепетал на ее маленькой, чуть круглящейся груди.
— Сначала тут говорили, что мы клевещем на советскую молодежь... Им уже ответили, ответили хорошо. Только я напомню еще одну цитату, которую все всегда цитируют, но почему-то забывают о двух последних строчках:
Советую «защитникам» записать, эти слова на отдельном листике, повесить у себя над кроватью и перечитывать утром и вечером!
Клим испугался: не слишком ли резко она начала? Испугался, что сейчас загудят, задвигаются, перебьют — но ее несильный грудной голос, звучал в полной тишине, то серебристо паря, то спускаясь до полушепота, чтобы снова взвиться ввысь.
Раза два она посмотрела в его сторону, будто спрашивая: так? — и он кивал, ободряюще улыбаясь.
А зал, задержав дыхание, слушал ее — и Клим радостно и благодарно скользил глазами по замолкшим рядам. Но вдруг, как на ржавый гвоздь в гладкой доске, напоролся на косую усмешку, Шутова — пронзительно колющим взглядом тот следил за Климом, и когда глаза их встретились,— как-то странно подмигнул ему.
Он отпрянул от Шутова, уперся локтями в стол, тугой обруч кителя стал ему тесен.
Уже не глядя ни на трибуну, ни в зал, он перебирал записки, которых набралась делая куча,— записки с вопросами, на них предстоит ответить.
Кира продолжала:
— Другие говорят: а что мы можем? Если так, то я бы поставила этот вопрос иначе: а чего мы не можем?
Вспомните о Щорсе или Эдисоне, или об Эваристе Галуа, или о Вере Засулич — они были не старше нас, когда уже знали, чего хотят добиться в жизни!..
— Впадина, включи свет...
— Что-о?
— Цыц... Шутов два раза не повторяет!..
Тюлькин взбунтовался:
— Сам иди, если нужно!
Но под безмолвным взглядом Шутова поднялся, поплелся к выходу..
— Что ты задумал? — спросил Слайковский;
— Ша...
— Тут спрашивают: что делать? Самое главное — давайте будем честными перед самими собой! Мы часто говорим: как скучно в наших комсомольских организациях. Но ведь комсомол — это мы сами! Разве мы не умеем ходить? Что нам надо, чтобы учителя водили нас за ручку? Тут жаловались, что в десятой школе несправедливо исключили ученика. Мы все, кажется, слышали тогда об этой истории, но что мы сделали, чтобы помочь?.. Мы струсили, признаемся в этом честно — и сразу станет ясно, что надо было нам делать или надо будет делать в другой раз! По-моему, это самое основное в человеке: не бояться быть честным, перед всеми и перед своей совестью! Говорить правду — всем и себе самому! А совесть всегда подскажет, что делать... Кто, если не мы, и когда, если не теперь!..
И потом, когда зал отгремел аплодисментами и Турбинин весело и бойко принялся отвечать авторам записок, смутное беспокойство теребило Клима, как будто это еще не конец, как будто враг только отступил, только затаился...
— «Почему вы отрицаете танцы?» — А вы подсчитайте, сколько времени вы тратите на изучение ваших па-де-грасов и сколько — на «Коммунистический манифест». Авось поймете!..
— «Вы слишком молоды, чтобы учить других!» — Боимся опоздать!
— «Вы объявляете новый идеал человека, но никто не захочет ему следовать...» — А вы не пойте за других, товарищ Обыватель!..
Игорю хлопали, смеялись.
И вдруг едва уловимое движение пробежало по рядам. Мишка с шумом втянул воздух и приоткрыл рот. Взгляд Игоря стал сверлящим и острым — Клим вскинул голову и увидел, как поднялся со своего места и направился к трибуне Шутов.
Его знали многие в лицо, и уж наверняка не было ни одного ученика в городе, кто по крайней мере не слыхал бы о нем. И теперь на него кивали, указывали пальцем, спешили привстать, чтобы увидеть этого героя скандальных историй...
Его имя на разные лады шелестело по всему залу:
— Шутов?.. Шутов... Шутов !..
Клим стиснул кулаки; по спине пробежала нервная дрожь; Шутов шел к трибуне, сцепив челюсти, поигрывая желваками; он выставил углом правое плечо и ни на кого не смотрел, как будто даже досадуя, что стал центром внимания. Климу казалось, Шутов идет прямо на него. И чем ближе он подходил к Климу, тем яснее тому становилось, что он сам ждал и хотел и боялся этой дуэли на глазах у всех — ждал, потому что без нее не могло быть ни победы, ни полпобеды, ни четверти победы...