14
Школа походила на улей, в который бросили дымящую паклю.
Спорили на уроках и в перемену; уборные превратились в дискуссионные клубы; восьмой «Б» заявил ошеломленной географичке, что приветствовать учителей стоя — условность и пережиток; объявление о танцевальном кружке, висевшее в нижнем вестибюле, перечеркнула надпись: «Пошлость!!!» Кто-то, кажется, Ипатов, принес в класс брошюру об относительности пространства и времени; кого-то распекали в учительской, кому-то приказывали привести родителей...
Странное ощущение было у Клима в те дни: словно непроницаемая прозрачная стена отгородила его от всего, что творилось вокруг; там, за этой стеной, все кипело, бурлило, двигалось — мимо, мимо, не задевая, не тревожа, до него доносились порой только смутные, тусклые звуки. После того, что случилось на диспуте, в нем что-то угасло, порвалось, оцепенело.
И когда его вызвал директор, он пошел, не испытывая даже любопытства,— только скучливое безразличие.
Алексей Константинович бегал по кабинету, жестикулировал, и при каждом взмахе рукой с помятых лацканов его пиджака осыпался припорошивший их пепел:
— Хватит! Вы пока еще только ученик, запомните, Бугров! И забудьте обо всяких диспутах! И этим... своим... адептам... Передайте, чтобы они выкинули дурь из головы! Ясно?... Вы... Мне... Меня... Кончено!..
Клим не возражал. Просто стоял и слушал. Потом сказал:
— Ясно.
И улыбнулся — сам не понимая чему. Но Алексей Константинович вдруг замолчал, посмотрел на него долгим, осторожным взглядом и прошелся из угла в угол, нервно хрустя пальцами:
— Вот так, Бугров... Еще неизвестно, что из всего этого получится...
Лицо у него было взволнованное и несчастное. Он как будто боялся и ждал. Чего?..
В коридоре кучка девятиклассников осадила Игоря.
— Если мы им, а они нам, то какое же тут мещанство? Полное равенство, наоборот!..
Игорь свысока посмеивался, едва разжимал тонкие губы.
О чем они? Ах, да, кто кому должен подавать пальто или покупать билеты в кино...
Клима заметили, окликнули—он опустил голову, неловко притворился, что не слышит, прошел в класс и пробрался к своей парте. Лишь здесь он почувствовал себя в безопасности, но сердце еще билось короткими, резкими ударами, будто за ним только что гнались.
Ипатов старательно рисовал на доске прямоугольники, связывал их колечками, внушал Краеноперову:
— Это поезд, он мчится со скоростью триста тысяч километров в секунду...
Красноперов хохотал, скалил ровные белые зубы:
— Таких поездов не бывает!.. Ну, ладно, валяй дальше...
Клим прикрыл уши ладонями, уткнулся в химию.
Мишка робко тронул его за плечо.
— Сегодня у Майи собираются ребята... Двинем?..
— Между прочим,— сказал Клим,— ты не помнишь формулу хлорвинила?..
Мишка засопел, зачиркал карандашом по обложке тетради.
— Не надо.. Я уже вспомнил.
Ему хотелось куда-нибудь спрятаться от Мишкиных глаз, которые неотрывно следили за ним из-под толстых очков, полные сочувствия и острой жалости. Он старался не смотреть на Мишку. Ни на кого не смотреть.
Ему никто ничего не говорил прямо. Напротив, делали вид, будто ничего не произошло. Будто все осталось по-прежнему. Но он-то знал, что уже ничего не осталось по-прежнему, и в каждом обращенном к нему слове улавливал второй, потаенный смысл. И он сам тоже не мог теперь говорить, как раньше. Ему бы не поверили. Даже не это главное,— что не поверили бы — ему имели право не поверить...
И он предпочитал молчать. Ему только этого и хотелось: чтобы его оставили в покое и не мешали молчать. И ни о чем не думать. Это было не так-то просто: ни о чем не думать. Он привык думать. Но теперь он сидел за партой, прикрыв уши руками, и бесконечное число раз твердил формулу хлорвинила, и никак не мог затвердить, и снова твердил, и старался ни о чем больше не думать.
Все-таки лучше всего это получалось, когда после уроков он отправлялся бродить по улицам. Не спеша. Туда, где больше народа.
Он всегда спешил, всегда ему не хватало времени, а теперь оно стало ненужным, лишним. Он слонялся по универмагам, терся у прилавков книжных магазинов, перебирал заголовки; а устав, отправлялся на почту и, дождавшись, когда освободится место за столиком, притворялся, что сочиняет письмо. Или телеграмму.