— Тебе и так все известно...
Она подняла на него тревожный, внимательный взгляд — так смотрят на больных детей — тихо попросила:
— Расскажи... Кем он был... Раньше...
Он был спокоен; он сам удивлялся своему абсолютному спокойствию, слушал себя, как постороннего — и даже посмеивался слегка над собой, над тем, с каким нелепым усилием ему приходилось проталкивать тугие комки слов сквозь горло, внезапно сделавшееся сухим и узким.
— Он воевал в Первой конной, у Буденного. Трубачом в эскадроне.... Часы у него такие были — именные, большие, и тикали громко, как будильник. И на них надпись: «Трубачу новой жизни»... А в тридцать седьмом его увез «черный ворон».
Он сам поражался нелепости, нескладице того, что говорил; от его слов помимо воли веяло не сарказмом, а горечью.
— Что же потом?...
— Потом нас осталось двое: я и мать. И когда немцы подходили к городу и мы собирались бежать, мой дядя... Брат отца... Николай Николаевич... Сказал: «Зачем? Таких они не трогают»...
Он еле вытолкнул из себя последние слова и умолк. Он не сразу сумел поднять глаза на Киру, а когда поднял — она стояла, прижавшись к тополю спиной, и короткая тень от надвинутого наискось на лоб беретика закрывала ее низко опущенное лицо.
О чем она думала?
Во всяком случае, он не просил жалости.
Он отвернулся.
Луна, тускнея, тонула в густом облаке, по краям как бы обитом полосой светлой жести.
Он ждал.
Темная тень бесплотным призраком ползла по белесо-мерцающей ледяной глади, все ближе, все ближе, пока, наконец, серая клубящаяся мгла не покрыла все вокруг.
— Скажи... Только правду... Ты сам... этому... веришь?..
Его покоробила ненужная жестокость ее вопроса.
— Чему?..
— Что твой отец был... врагом...
Он дернул головой, зло усмехнулся:
— Привет от Николая Николаевича. Ты понимаешь, о чем говоришь?
И круто повернулся к ней:
— Как я могу не верить? Почему я могу не верить? Потому что он — мой отец? Я — верю! Именно потому и верю, что легче всего в это не верить, а я не трус и не сволочь, чтобы не верить Сталину!..
Она не перебивала, дожидаясь, пока он выкричится. Потом упрямо возразила:
— Но ведь может быть ошибка.
Ее упорство взбесило Клима. Какая ошибка? Чья ошибка? И сколько ошибок — одна, сто, тысяча? Кого она защищает?. Нет, она думает, кого она защищает?..
— Да, думаю,— сказала она тихо и твердо.— Я все время думаю — с того вечера,— и никак не могу понять: зачем? Всю жизнь, с шестнадцати лет бороться за дело революции — чтобы потом изменить? Я этого не понимаю. А книги, которые ты мне давал,— ведь это его книги... Я опять перечитала те места, которые он отметил. Перечитала — и почувствовала — я не могу тебе этого объяснить, но я почувствовала, что для такого человека изменить Родине — значит предать самого себя!
Ее слова хлестнули его в лицо. В нем вспыхнула ярость. Он обрушил ей на голову имена, вычеркнутые из учебников, имена, ставшие символом предательства, страшные, как проклятье.
— А ты говоришь — почувствовала! Что ты можешь почувствовать! Прочитала пару заметок на полях — и берешься судить!..
Она не сумела возразить ему, она только сказала:
— Но ведь я не о них... Я не о тех, а о твоем отце.
— Это безразлично!
— Ты сам рассказал мне о нем хорошее...
— За хорошее не расстреливают!
— Но за что его расстреляли?
— Я не знаю. Я только знаю, что если его расстреляли — значит, было за что!
— Все равно! Чтобы обвинять, надо знать, в чем обвиняешь!..
— Чтобы оправдывать, надо знать, за что оправдываешь!
Наступило враждебное молчание. Он ходил по мыску, сцепив за спиной руки, взад и вперед, взад и вперед, зло стуча каблуками в бетонные плиты. Он старался не смотреть на нее.
Когда он спорил с матерью — это было понятно: ее ослепили любовь и горе. И с Николаем Николаевичем — тот черпал всю свою мудрость в передачах Би-Би-Си. Но Кира!.. Она тащила его к старым сомнениям и колебаниям, а он давно запретил себе к ним возвращаться!..
Клим не сразу расслышал за спиной ее задумчивый голос:
— Я тоже верила... Только у нас все получилось иначе. Я очень верила своему отцу, он был моим героем... А оказалось... Он оказался человеком с мелкой, трусливой душой... С тех пор я перестала верить — я хочу знать. Знать наверняка, чтобы не обманывать — ни себя, ни других...
«О чем она?» — подумалось Климу.
Он обернулся. Кира стояла под тополем, сосредоточенно водя носком ботинка по притоптанному снегу. Лицо ее было печальным и серьезным.