— Что же, Бугров не хотел пригнуться пониже?
— Он бы не смог, если бы даже и захотел. С таким прошлым...
— Но за что же его все-таки сочли врагом народа? За прошлое?
— Видишь ли, тут я тебе не могу ничем помочь.
— Но ты... Ведь ты знал его!
— Да, я бывал у него дома, но до его ареста у меня не возникало никакого сомнения в его честности... Впрочем, слово «честность» к таким людям применимо с трудом. В преданности — так было бы точнее...
— А потом — усомнился?
— Видишь ли, Игорь, ту эпоху надо, было пережить, тогда все сомневались друг в друге.
— Только сомневались, но не были вполне убеждены?
— Было и то и другое.
— И ты... Если бы захотел... Ничего не смог бы доказать? Доказать, что он невиновен?
— Кому?.. Это было бы бессмысленно даже пытаться.
— А все таки! Ведь не могло же случиться, что все оглохли и ослепли!
Максим Федорович устало опустил веки.
— Игорь, это надуманные вопросы. Тогда они ни у кого не возникали. То есть, может быть, и возникали — но для того, чтобы решиться на это, нужно было или отчаяние или героизм. А я был таким же, как все, и понимал, что это ничего не изменит. Ничего.
Беседа затянулась за полночь. Максиму Федоровичу все время казалось, что Игорь пытается добраться до чего-то такого, что не было ясно и ему самому, пережившему то время,— он терпеливо отвечал на порой наивные, порой озадачивающие вопросы. Не зря ли он поддался Игорю и затеял этот разговор? Максим Федорович редко видел сына таким возбужденным.
И так же, как в самом начале, он спросил собравшегося уходить Игоря:
— Все-таки, зачем тебе все это нужно?
— Так,— сказал Игорь, туманно усмехнувшись, и пожал плечами,— Просто так.
16
Несмотря на самый высокий в городе процент успеваемости (97,88), с начала четвертой четверти Калерия Игнатьевна вменила в обязанность всем учителям (она очень любила это сочетание слов: «вменяю в обязанность») ежедневное проведение дополнительных занятий. В районо были очень довольны — там давно ее знали как человека дела и ставили в пример директорам других школ. Калерия Игнатьевна же не только «вменила», но и «взяла под личный контроль», то есть в обозначенное графиком время проходила по всей школе, у иных дверей вовсе не задерживалась, у других останавливалась и прислушивалась, а третьи бесшумно открывала, с удовлетворением, оглядывала истомленные лица девочек и, мгновенно прикинув, сколько человек присутствует, делала свой вывод. Когда из ее уст исходило: «Я сделала свой вывод»,— учителя превращались в робких школьников.
В тот день все шло отлично. И хотя лицо Калерии Игнатьевны сохраняло свое обычное недоступно строгое выражение — такое же неизменное, как и ее английский костюм и черный плетеный шнурочек на белой блузке — она заканчивала свой обход в самом лучшем настроении. Ее идея проводить по всей школе дополнительные занятия одновременно и не только с отстающими, но с целыми классами — оказалась правильной: тут уж ни ученицам, ни учителям не отговориться, не увильнуть! Все — как на ладони! И все потому, что у нее в работе не существует мелочей. Сама продумала, сама составила график — все сама! Поэтому в школе такой порядок...
Она остановилась, поправила покосившуюся табличку: «Будь честным и справедливым». Вот и эти таблички под стеклом — сколько их висит в школе, вытянувшись по прямой линии вдоль стен — текст каждой сочинен ею самой, и нет двух похожих! А цветы, которые такой великолепной шпалерой протянулись во всю длину коридора! «Не школа, а оранжерея»,— так говорят все инспекционные комиссии. Но и тут мысль Калерии Игнатьевны работала глубже: цветы расположены на тонких подставках, одно неосторожное движение — и горшок рухнет на пол. Раньше на переменах девочки носились по коридорам, только что не ходили на головах — теперь двигаются почти не дыша, а больше даже вообще не двигаются, а стоят — ни пыли, ни шума! И все потому, что она, Никонова, в работе не признает мелочей...
Ей послышались странные звуки, которые доносились из девятого «Г», мимо которого она проходила. Калерия Игнатьевна вернулась и, придавив дверь ногой, насторожилась. За дверью раздавались голоса — очень оживленные, но как бы приглушенные насильно — так говорят люди, не желая, чтобы их услышал посторонний. Впрочем, иногда волнение заставляло забыть о предосторожности — тогда Калерия Игнатьевна различала отдельные восклицания.
— Выходит, любовь — это мещанство?
— Но ведь настоящий человек... Он тоже может влюбиться!