И все было, как в доброе старое время, и еще лучше, и когда пришла пора сворачивать, никому не хотелось расставаться, и его проводили еще квартала два, и напоследок Пашка Ипатов напомнил:
— Дома руку хорошенько промой, не осталось ли чего?!
А Боря Лапочкин крикнул уже вдогонку:
— И йодом, йодом!...
Дальше они пошли с Мишкой вдвоем.
В городе шумела весна: из водосточных труб хлестали веселые мутные потоки, улицы развезло, и дворники, махнув рукой на весенние беспорядки, блаженно грелись у ворот.
— Ну,— сказал Мишка,— теперь ты признаешь, что ты скотина?
— Ладно,— сказал Клим, смущенно посмеиваясь,— признаю...
— То-то, же,—сказал Мишка.— Да повтори еще раз, а то я не расслышал.
Так был закончен вчерашний спор, тот самый спор, который разгорелся около часу ночи, когда к Бугрову ворвался Мишка, злой, как сто тысяч чертей, и стал кричать, что ему это надоело, что всем это надоело — какого дьявола, почему Клим снова не пришел к Майе, и вообще — где он пропадал весь день — и он, Мишка, и Майя, и Игорь разыскивали его по всему городу — а он...
Клим сказал:
— А почему я обязан приходить к Майе?
— Ах, вот оно что...— зловеще-ровным голосом проговорил Мишка.— Значит, пускай с мещанством борются другие, а он будет отсиживаться дома?.. Ты знаешь, что сегодня у Майи собралось полгорода, и там началось такое...
По когда он объяснил Климу, что именно там началось, Клим сказал:
— Ничего. Как-нибудь обойдетесь без меня. Без меня даже лучше. Никто не станет вас компрометировать...
Он процедил это слово сквозь зубы и при этом как-то нехорошо улыбнулся, и Мишка увидел его крутой широкий затылок.
Мишка растерялся. Он скользнул взглядом по плите с закопченными кастрюлями и грудой тарелок, по столу, где лежали сборник речей Вышинского и надкушенная краюшка хлеба, к которой осторожно подбирался рыжий таракан — и после шумных, веселых и яростных споров, весь вечер пылавших у Майи, на него вдруг дохнуло таким одиночеством и тоской, что защекотало в носу.
Но Мишка не умел уговаривать, не умел утешать. Он собрал все силы, чтобы снова разозлиться. Он сбил щелчком таракана, который уже успел взобраться на краюшку, и опять закричал на Клима, пускай он не прикрывается всякими подлыми словечками!! Компроментировать? Какое он право имеет так говорить?..
Он очень кричал, и Клим, по-прежнему не оборачиваясь, напомнил, что сейчас — около часу ночи, и все спят, пусть говорит тише, и потом: не компроментировать, а компрометировать...
— Хорошо,— сказал тогда ему Мишка ломким шепотом,— я не знаю, как это там по-французски, а по-русски — ты просто скотина, если можешь так думать о наших ребятах! Просто скотина!..
Он ушел, бессильный что-нибудь доказать Климу.
На другой день они не разговаривали. А после практических занятий по химии Витька Лихачев ударил Красноперова.
Толкаясь, они мыли колбочки и пробирки, и с чего именно началось — этого никто не знал, но так уже само собой получалось, что в эти дни любой разговор сводился к тем вопросам, которые взбудоражили всех после пьесы.
— Своя рубашка ближе к телу,— сказал Слайковский.— Народная мудрость! А вы — общественное выше личного!.. Вы что, выходит, против народа?..
Мишка не нашелся сразу с ответом, но его выручил. Игорь:
— Это не народная мудрость, это кулацкая пословица.
— А ты почем знаешь? На ней написано, кто её сложил?
— Да уж наверное те, у кого были рубашки и еще кое-что...
— А остальные как, по-твоему, капустой пупок прикрывали? — хохотнул Красноперов, скаля ровные крупные зубы.— Ты не беспокойся, тогда крестьяне в город за хлебом не ездили!..
— А ты откуда знаешь, ездили или нет? — сказал Мишка.— И что ты вообще знаешь про то, как в деревне раньше жили?.. Ты — видел?
— Я не видел,— сказал Красноперов,— зато мне батя рассказывал...
Вот тут-то к нему неожиданно и повернулся Клим, который до того, кажется, не вслушивался в спор, занятый своим делом.
— А твой батя — член партии?
— Хотя бы!
— Гнать надо в шею таких из партии, — сказал Клим.
Он поднял свою пробирку и посмотрел ее на свет.
Секунда молчания — и Красноперов, мельком глянув на стоявших поблизости Шутова и Слайковского, напряженно улыбаясь красивым лицом, бросил:
— А ты потише... Чья бы корова мычала...