— Но ты же слышал, Макс!..—попыталась было перебить его жена, но Максим Федорович жестом попросил ее помолчать,
— Далее,— продолжал он,— твои страхи, дорогая, кажутся мне крайне преувеличенными. Представь себе на минуту, что за любую глупость станут исключать из школы — тогда зачем нужны учителя во главе с директором?
Рассудительный тон отца язвил Игоря не меньше, чем бурные причитания матери.
— Тебе кажется, мы способны лишь на «любую глупость»?
— Не кажется, а я совершенно убежден в этом.
Он произнес последние слова с таким чувством превосходства, что пробить его бронированную уверенность показалось Игорю таким же безнадежным, делом, как сдвинуть плечом Гималайский хребет.
— Значит, борьба с мещанством — это глупость?
— Вполне.
— И Горький тоже был дураком?
— Не думаю.
— Но ведь он всю жизнь боролся с мещанским духом!
— И уверяю тебя, что в его положении это имело смысл. Но когда за это берутся два мальчика, которым еще только предстоит сдать экзамены на аттестат зрелости — тут ничего, кроме глупости, получиться не может.
— Неужели? — Игорь смотрел на отца с нескрываемой иронией.
Максим Федорович удивленно и укоризненно поднял брови, в которых проблескивали морозные нити седины.
— Послушай, Игорь, ты думаешь, вам первым пришло в голову объявить войну мещанству? По-моему, Горький написал своего «Сокола» полвека назад, а то и больше, и в твоем возрасте я тоже знал и о безумстве храбрых, и об ужах, которые рождены ползать, а не парить в небе... С тех пор произошла революция, выросло новое государство, а ужи остались ужами.
— Значит, вы плохо боролись!
— Может быть. Но почему ты думаешь, что после двух-трех диспутов, на которых выступит Турбинин или Бугров, мир перевернется и ужи замашут орлиными крыльями?
— Что же делать? Смириться?
— Тебе никто не мешает стать соколом,
— А ужи? Пусть себе ползают и поганят землю?
— Ужи?..— Максим Федорович отодвинул тарелку, смахнул крошки со скатерти. При этом его глаза, так же, как у Игоря; глубоко запрятанные под надбровья, покрыла тень.
— Видишь ли, до революции во многих семьях пекли куличи, на них ставили ангелочка с барашком. После революции продолжали печь куличи, но вместо ангелочка на кулич водружали звездочку. Мещанин обладает удивительной способностью приспосабливаться к любым условиям, он меняет и цвет и кожу, только нутро остается прежним... Вероятно, его не возьмешь в лоб, речами и лозунгами, надо изменить условия так, чтобы мещанство не могло в них зарождаться и существовать...
— Но ты же сам говоришь, что оно приспосабливается к любым условиям?
Максим Федорович понял, что попал в замкнутый круг, но рассмеялся в ответ.
— Видимо, мы с тобой не решим этого вопроса окончательно, даже если очень захотим. Признаться в том, пожалуй, самое разумное...
— Самое спокойное! — едко поправил Игорь.
— И самое спокойное,— словно не заметив его тона, подтвердил Максим Федорович.
— И это все, к чему вы пришли? — недовольно воскликнула Любовь Михайловна и разочарованно всплеснула руками.— А школа? А Бугров? А медаль? Господи, Макс, ведь вы говорили вовсе не о том, о чем нужно говорить, когда решается будущее Игоря!
Максим Федорович осторожно обнял подошедшую к нему жену за талию и, притянув к себе, усадил ее на ручку, кресла, в котором сидел сам.
— Отчего же,— сказал он добродушно, поглядывая на Игоря,— кое о чем мы договорились. Во-первых, если уж тройки завелись — ничего не поделаешь, придется исправлять, да и времени еще достаточно. Ведь так, Игорь?
Игорь молча кивнул.
— Но прошу тебя, Любок,— не придавай такого значения этим тройкам! Будет медаль или не будет — конечно, это важно, но я убежден, что со своими способностями Игорь все равно попадет в институт...
Любовь Михайловна вскочила, пытаясь высвободиться из рук мужа,— по ее лицу снова всполохами заиграл румянец.
— Внук Белопольского придет в институт без медали?..
— Я Турбинин,— нехотя усмехнулся Игорь.— Откуда там станет известно о моих предках?
— Ты должен написать о своей автобиографии, что твой дед — тот самый Белопольский, о котором пишет Витте! Во всяком случае уж где-где, а в институте международных отношений должны знать историю дипломатии!
Максим Федорович поспешил унять снова готовый вспыхнуть спор.
— Хорошо, он напишет, если это необходимо, чтобы стать Талейраном... Во-вторых... Что же во-вторых? Да, как раз о предмете нашей беседы,— голос Максима Федоровича прозвучал с подкупающей теплотой.— Игорь умеет мыслить здраво, и он согласится, что самое лучшее сейчас — думать об экзаменах, а проблема борьбы с мещанством может немного подождать... Диспуты и все остальное — это же несерьезно, Игорь, и ты сам это превосходно понимаешь.