— Никуда!... Никуда тебя не пущу! Я больше не могу! Не могу, не могу!.. Не могу выносить!.. Это вы, вы, Клим, это все вы!.. Вы наделали!.. Что вам еще от него нужно?
— Мама! — дико выкрикнул Игорь, пытаясь, вырваться из вцепившихся в него рук. — Мама!..
— Я знаю, что я говорю! — Любовь Михайловна вскочила с дивана и загородила собой Игоря. — Игорь — глупый, доверчивый мальчик! Он верит всем и каждому! Это вы, вы подчинили его своему влиянию, увлекли его... Толкнули на ваши диспуты!.. Я говорила, говорила ему всегда: не связывайся, это не ваше дело, вам надо учиться, думать о себе, о своем будущем!.. У Игоря — блестящее будущее. Что вы с ним сделали?! Вообразили себе, что вам все позволено? Есть границы! Есть рамки! Если вас не сумели правильно воспитать, так и делали бы один, а других оставили в покое!
Было очень смешно смотреть, как, откинув назад руки, она старалась удержать за собой Игоря, а тот пытался вырваться,— но, видимо, боялся ее уронить, и так они оба раскачивались из стороны в сторону, и на животе у Любови Михайловны моталась то туда, то сюда свисшая из-под распахнутого халата мокрая мятая салфетка. Клим видел перед собой только эту салфетку, а все, что Любовь Михайловна выкрикивала ему в лицо, скользило где-то поверх сознания, потому что не могла же, не могла эта красивая женщина, в которой все было так мягко, так плавно, так изящно, не могла же она вдруг обратиться в грубое, глупое, разъяренное существо! Только раз поднял он глаза от салфетки — и тотчас опустил их, увидев покрытые бурыми пятнами щеки. Ему стало неловко и стыдно за то, что он видит ее такой.
— Вы напрасно... волнуетесь..— нерешительно попытался он вставить свое слово, — Все разъяснится, ведь мы не делали ничего плохого...
— Игорь не способен сделать ничего плохого! А вы... Вас я не знаю! Я только знаю, кем был ваш отец! И я не хочу, чтобы вы имели с Игорем что-нибудь общее!.. Уходите, сейчас же уходите и с этой минуты забудьте об Игоре!.. Все! Довольно!
— Вы поправьте салфетку,— неожиданно сказал Клим,— Поправьте. А то упадет. Испачкается.
— Что?!
— Да, салфетку,— повторил Клим, не понимая, зачем он вдруг заговорил о салфетке.
И так же не отдавая себе отчета в том, зачем и почему он это делает, не отодвинул, а обошел стул на дороге к двери, потом вернулся, приставил его к столу, и возле порога, отлично сознавая, что теперь это уже излишне, сказал:
— До свиданья.
Они с Мишкой спустились вниз. Проходя двором, Клим задержался, запрокинул голову вверх:
— Какая темная ночь,— сказал он. — Ни одной звезды.
— Очень темная, — сказал Мишка.
Игорь нагнал их у ворот.
Они вместе вышли на улицу, и Клим слышал рядом шаги Игоря и чувствовал, что тот смотрит на него и хочет заглянуть в лицо.
— Я влил в нее литр валерианки — все равно не помогло.
— Неважно, — сказал Клим. — Ты-то тут при чем?
— Сволочь, — задумчиво сказал Мишка и сплюнул.
— Мать, — сказал Клим. — Ты иди, а то она там с ума сойдет.
— Пускай сходит, — сказал Игорь.
Он полез в карман, достал пачку папирос.
— Покурим?
— Давай, — вздохнул Мишка.
— Ладно, — сказал Клим. — Раз мы шпионы, значит, нам полагается курить сигары.
— И ходить в темных очках, — сказал Игорь.
— И носить на руке кастет, — сказал Мишка.
— Тогда нас ни с кем не перепутают, — сказал Клим.
Несмотря на вязкую горечь, которой были пропитаны эти шутки, все трое ощутили некоторое облегчение и даже гордость — оттого, что в их положении они еще могут шутить. Игорь зажег спичку, Клим и Мишка пригнулись к огоньку, неумело прикуривая.
Вдруг над ними громко и раскатисто раздалось:
— Р-р-руки вверх!
Клим выронил папиросу, Игорь вздрогнул так сильно, что спичка погасла.
Над улицей рассыпался звенящий смех. Майя, довольная, хохотала, сжимая ладонями щеки, стараясь удержаться, но смех рвался из нее, веселый, легкий, беспечный.
Ребята осуждающе переглянулись — и первым над своим испугом рассмеялся Клим, за ним — Игорь и Мишка.
Был час ночи, и город спал, укрытый мраком и тишиной, как стеганым одеялом, а они стояли посреди улицы — и смеялись. Целый день им с вежливой настойчивостью внушали, что они открыты и опознаны, что теперь запираться бессмысленно, и самое лучшее — это признание во всех зловещих тайнах. И вот теперь они стояли посреди улицы — и хохотали.
И в этом смехе не было ни богохульства, ни отчаяния. Они смеялись просто потому, что были «добрыми гасконцами», и сами знали толк в сочинении комедии, и потому, что было в мире немало такого, над чем можно от всей души посмеяться.