Было слышно, как шелестят ветки клена за окном.
Ответ казался Климу абсолютно ясным, и, однако, что-то заставило его помедлить — не то очень уж настороженное внимание капитана, не то вот это последнее — ненамеренное, видимо, упоминание об отце...
Он так и не успел ответить — мышцы на лице капитана ослабли, веки обмякли, пряча глаза, по губам скользнула торопливая улыбочка — он рассмеялся своим булькающим смехом.
— Так-то, товарищ Бугров! Не смущайте свою молодую голову христианскими легендами. Это ведь легенда, только легенда, иначе говоря — сказочка.... Тысячи две лет назад ее придумали — а я ее вспомнил, и сам не знаю почему вспомнил!
Он набросил на плечи пиджак, как будто ему стало холодно, встал:
— А теперь можете идти, товарищ Бугров, — сейчас я вам выпишу пропуск... Идите, учите, готовьтесь к экзаменам... И... не задумывайтесь очень много, товарищ Бугров. Не задумывайтесь... Поменьше задумывайтесь... Вам ведь всего семнадцать, вы имеете время во всем разобраться, вся жизнь впереди, — хорошо! — И смотрите, какой день сегодня! Идите, побросайте мяч через сетку, пригласите девушку в кино, помечтайте о будущем — вообще шире грудь, товарищ Бугров, — и берите от жизни все, что можно! И поменьше задумывайтесь!... Придет время — вы еще вспомните и скажете, что прав был капитан Шутов!
Он проводил его к дверям, вручил пропуск, и Клим снова почувствовал в своей руке его потную ладонь.
Шутов?.. Неужели отец? Уже выйдя из кабинета, Клим оглянулся, чтобы проверить сходство. Капитан стоял в конце длинного коридора — маленький, с обвисшими плечами, как будто придавленный невидимой тяжестью. Заметив, что Клим остановился, он бодро помахал ему и улыбнулся какой-то жалкой, вымученной улыбкой.
7
Мишки дома не было.
— Все утро сидел туча тучей, ровно отца родного хоронить собрался, а потом — как сквозь землю...— бушевала тетя Соня.— И где его черти носят, окаянного?
В самом деле, где его черти носят?..
Клим разыскал телефон-автомат на почтамте, в глубине зала, где аккуратный старичок, сидя под табличкой «стол услуг» торговал конвертами и надписывал посылочные ящики. Набирая номер, Клим загляделся на его гладкую лысину, бескровную, с густой сеткой синих прожилок, похожую на контурную карту. Старик платочком стирал с нее липкую испарину:
— Ты мамаша, вникни: есть Ростов-на-Дону, а есть просто Ростов...
Мамаша — на вид его сверстница — горестно уговаривала:
— Да ты уж, отец, постарайся, напиши, чтоб дошло...
Гудки прекратились не сразу. Потом красивый женский голос с ленивой грацией ответил:
— Игоря нет... А кто это спрашивает?
Климу представилось, как Любовь Михайловна, не вставая с кушетки, тянется к телефону — розовые пальчики с лакированными ноготками. Как он не похож, этот голос, на тот, вчерашний: «Чтобы ноги вашей больше...»
— А кто спрашивает?..
Теперь он почувствовал, как на том конце провода ее рука вцепилась в трубку: в голосе послышалась тревога, почти испуг. Чего только не сделает с человеком страх!
— Кто спрашивает?..
Теперь трубку так и корчило от страха.
В нем проснулось злорадство:
— Это Бугров. Не волнуйтесь, Любовь Михайловна, и передайте Игорю: жизнь прекрасна и удивительна!..
Последние слова он проговорил уже в оглохшую трубку. Из нее наперебой неслись тонкие частые гудки. Клим вышел из кабины, осторожно притворив дверцу.
Старичок продолжал рассуждать о Ростове-на-Дону и Ростове просто.
Напротив почтамта, у пивного ларька, толпилась очередь. Сдувая пышные хлопья желтой пены, люди не спеша пили из толстых кружек. Безногий инвалид в пропыленной гимнастерке деловито сгреб из кепки пятаки и подъехал на своей тележке к прилавку. Чистильщик сапог выбивал щеткой веселую дробь, призывно глядя грустными армянскими глазами на прохожих. Девушка в белых туфельках прогуливалась взад-вперед, посматривая то на свои ручные часики, то на циферблат почтовых часов.
Он подумал о Кире. И улицы обезлюдели, город вымер, великая пустота простерлась вокруг.
Он должен ее увидеть. Сейчас же, сию минуту.
Он шел, пересекая улицы посредине — милиционеры в белых перчатках протяжно свистели ему вдогонку. Почему-то именно по воскресным вечерам особенно усердствовала милиция, вгоняя поток, наводнивший улицы, в узкие русла тротуаров. Стены домов стали розовыми и теплыми, багряная заря плавила окна.
«Ты знаешь, сегодня я совершил открытие: жизнь гораздо проще, чем мы представляли, проще и сложнее. Подожди, сейчас я тебе все расскажу...»
Вот ее переулок, ее дом, ее лестница... Как странно провела она рукой по его волосам. Она казалась такой растерянной, раздавленной — и вдруг погладила по голове, как маленького. Это было давно, так гладила его мать, желая утешить и ободрить... А если она не согласится? И скажет, что все это чепуха? Нет-нет, она поймет. Поймет. Ведь это — Кира...