— Сектантскую, — тихо поправила Майя.
— Вот именно, — сказал Мишка. — И если нам на бюро райкома завтра влепят за индивидуализм, то это будет правильно и полезно, для некоторых особенно...
Голубые Мишкины глаза смотрели без улыбки, строго и грустно. Иногда Мишка Гольцман бывал мудр, как Соломон.
— Ведь он же прав, мальчики! — воскликнула Майя обрадованно, потому что ее тяготило в этот момент не столько то, что будет завтра, сколько то, чем кончится ожесточенный спор Клима с Игорем. — Он прав! Мы должны честно признаться в индивидуализме! Честно!
Клим не без колебания согласился с Мишкой.
— Трогательное единодушие, — проворчал Игорь.
Кира встала, одернула юбку. Ее лицо было неподвижно.
— Кажется, пора ехать.
Это были первые слова, произнесенные ею с начала спора.
10
Бюро начиналось в два. Мишка предложил уйти с последнего урока. Они, собственно, вполне могли бы его и отсидеть, но следовать обычному распорядку в такой день было бы просто кощунством. Они отправились к физичке, надеясь, что она скажет им то, что всегда говорила в подобных случаях: «Идите к директору и передайте, что вы решили сорвать занятия, и если он ничего не имеет против...» Тогда они все равно бы ушли. Но на этот раз получилось иначе. Варвара Федоровна, сдвинув очки с длинного сухого носа на лоб, копалась в аккумуляторе, устанавливая цепь проводников; она не ответила, и когда ребята повторили свой вопрос, сказала:
— Я же говорю — идите. Вы что, не слышите?
Обошлось даже без ее извечного присловия: «Пенять будете на себя»...
Игорь отправился домой, отнести учебники; Клим зашел к Мишке. Тетя Соня поставила на стол тарелки, разлила рыбный суп, густо пахнущий луком. Заняться супом, когда до бюро им оставалось не больше часа — шестьдесят минут — три тысячи шестьсот секунд!.. Клим чувствовал, что его просто стошнило бы, проглоти он хоть ложку. Мишкины ноздри расширились, вдыхая ароматный пар. Но из солидарности он тоже не притронулся к супу. Уже на ходу, разломив надвое горбушку хлеба, половинку сунул в руку Климу, грустно предложив:
— Давай хоть черняшку пожуем...
Хлеб казался горьким и застревал в горле сухим комком. Клим спрятал остаток в карман. В пятнадцать минут второго они стояли во дворике райкома.
Дворик был совсем в поленовском вкусе: солнечный, заросший зеленой травкой, с высокими стеблями крапивы под забором и скрипучим крыльцом в три ступеньки; неказистый райкомовский домик походил, как две капли воды, на другие дома в городе, уцелевшие с давних времен.
Шел обеденный перерыв, тишина казалась приторно-безмятежной, над заброшенной клумбочкой лениво кружили майские жуки.
— Куда спешили? — сказал Мишка.
Клим заставил его бежать чуть не всю дорогу. Они опустились на теплую от солнца скамейку. Одуряюще пахло травяным настоем; в зарослях деревьев, почти скрывающих соседнее здание райкома партии, слышался монотонный плеск фонтанчика.
— Помнишь? — сказал Клим.
Мишка проследил его взгляд — он упирался в угол между стеной дома и дощатым заборчиком.
— Еще бы,— сказал Мишка.
Его сонные от зноя глаза ожили.
— Еще бы,— повторил он.
Клим молча подошел к забору, притоптал крапиву.
— Эх ты,— сказал Мишка.— Не там ищешь..
Немного левее он отыскал глубоко врезанные в серую покоробленную доску забора цифры.
— Да,— сознался Клим виновато,— а я забыл...
— Эх ты,— повторил Мишка. Потом, присев на корточки, они долго рассматривали цифры.
Метель швыряла в окна влажные хлопья снега; и было тоже два, и начало бюро затягивалось, а потом Клим ждал своей очереди, а потом, когда все уже подходило к концу и он ответил на все вопросы, открылось, что до четырнадцати еще полгода. Член бюро, который экзаменовал Клима по поводу Тегеранской конференции, досадливо пожал плечами:
— О чем думают в этой школе? Морочат голову своими младенцами...
Но Клим заранее подготовился к контратаке:
— Значит, Сашу Чекалина вы бы тоже не приняли в комсомол?
Теперь, когда все казалось потерянным, он отбросил всякую робость. Он уже закрыл за собой дверь, когда веселый девичий голос крикнул ему вдогонку: