К счастью, Николая Николаевича и Надежды Ивановны дома не оказалось, но они могли явиться каждую минуту — приходилось спешить.
Зачем он это сделал? Он не задавал себе вопросов. Просто он знал, что самое главное — покончить с бумагой. Останутся одни пустяки.
Он очень торопился, ему некогда было расставлять тома энциклопедии в строгом порядке и выравнивать корешки по краям полок. Он присел на корточки, собирая разбросанные по полу перед шкафом остатки рукописей, когда несколько томов - один за другим — соскользнули вниз и грохнулись у его ног. Один из них больно ударил его по голове. Это был том на букву «К»: крамола, Крамской, Крамсу, Кранах... Он лежал, раскрывшись на этой странице. В статье о Крамском было подчеркнуто «Христос в пустыне». Он не помнил этой картины. Что это за картина? Впрочем, это не важно. Теперь это не важно. Он поднялся, чтобы поставить книгу на место, но на минуту задержался, пропуская сквозь пальцы веером опадавшие страницы. Он любил это делать раньше — и вдруг открыть на той, где больше всего пометок. Они были разные: крестики, восклицательные знаки, а чаще всего — торопливая черточка... Их было много, чуть не на каждой странице, как и в других книгах, стоявших в шкафу. Прежде ему нравилось разгадывать их смысл — этих черточек и восклицательных знаков. Они куда-то вели, на что-то наталкивали, заставляли искать...
Он захлопнул книгу.
Кто он был, этот человек, от которого остались только черточки на полях и смутная вязь воспоминаний? Тот, от которого он отталкивался всю жизнь — и не мог оттолкнуться? Он был врагом, но чьим? И не хотел быть другом — кому?..
— Кому? — спросил он громко, и странно прозвучал его голос в пустой квартире, где его никто не мог услышать и ответить.
Но кто ему мог ответить в целом мире, кто?..
— И поменьше задумывайтесь, товарищ Бугров, поменьше задумывайтесь... Вы еще вспомните капитана Шутова и скажете: он был прав!
За дверью раздались шаги, потом постучали; он притаился, тихонько поставив книгу на место, прислушался. Постучали еще раз — крепко, требовательно. Как хорошо, что он догадался вытащить ключ из скважины... Шаги удалились. Он понял, что надо спешить. Подбежав к печке, разгреб и перемешал золу, бросил в нее остатки бумажного хлама. Кажется, все. Кажется, теперь все. На железном листе перед плитой валялся обрывок чистой страницы, рядом — карандашный огрызок. Еще несколько слов? К чему! Дешевая мелодрама... Слова сгорели. Их и так было слишком много!
Собственно, вот и все...
Неужели все?
Да, всё.
Он взял со стола ключ и оглядел еще раз комнату: сундук у плиты, в печке еще бьётся пламя... Карта во всю стену, умывальник, полки с посудой... Шкаф, похожий на океанский корабль, который запихнули в бухточку, где ему не повернуться...
Единственное, что ему было жалко покидать, — это шкаф. Старый, рассохшийся шкаф, который не берутся ремонтировать. Его разломают на дрова, а книги отнесут букинисту. Вряд ли... Там подчеркнуто слишком многое, просто по телефону вызовут машину из утильсырья. Надежда Ивановна давно хочет поставить на месте шкафа кухонный столик — он ей так нужен, кухонный столик...
Вдруг как будто тугая волна хлестнула ему в спину — с порога, не понимая, что он делает, Клим бросился к шкафу и, распахнув его скрипучие дверцы, вытащил тот самый том — на букву «К» — и приник к нему губами, к его темно-зеленому переплету, похожему на линялую солдатскую гимнастерку.
Остальное было и в самом деле просто.
Николай Николаевич оказался достаточно трусливым человеком, чтобы тогда, год назад, попытаться сдать их старый дуэльный пистолет в отделение милиции. Ребята выследили, как поздним вечером он крался к мосту через Кутум. Он очень спешил. Пистолет бултыхнулся в двух шагах от берега. Достать его оказалось нетрудно.
Клим поднялся на чердак и спустился по черной лестнице: он не должен был ни с кем встречаться. Из той же почти бессознательной хитрости он, не думая, разорвал карман, чтобы не привлекать внимания длинным грязным свертком, и теперь мог нести его в штанине, придерживая рукой изнутри.