Последняя строчка осталась незаконченной. Тусклый рассвет просеивается сквозь занавеску. Клим спит, положив на руки лохматую голову. Перо стиснуто в пальцах. Чернила на нем высохли.
7
Собачьим бугром почему-то называли огромный пустырь, который раскинулся за городской окраиной. Здесь можно было найти все, что угодно, начиная с проржавевшей кабины грузовика марки АМО и кончая дохлыми кошками. Пустырь обрывался крутим берегом, на котором весной предполагалось начать закладку ТЭЦ.
Работать никому не хотелось: и потому, что седьмая пришла на воскресник последней, под свист и улюлюканье других школ, и гордость ребят была покороблена; и потому, что территория свалки, отведенная им для расчистки, казалась необозримой; и наконец потому, что просто приятно посидеть и всласть погреться под прощальным осенним солнышком.
Едва директор отходил подальше, десятиклассники собирались возле Шутова и Слайковского. И тот и другой приехали на своих велосипедах и даже не сняли со штанин защепок — они придавали обоим непринужденный, прогулочный вид и как бы подчеркивали, что в любую минуту они могут снова нажать на педали и помахать ручкой.
В группе, окружавшей Шутова, ежеминутно вспыхивал смех, и на него, как мухи на гнилинку, стягивались остальные ребята.
— Трави дальше, Шут! — восторженно подначивал Слайковский.
И Шутов, за два дня совершенно освоясь с классом, «травил» — анекдотец за анекдотцем, и все с такой остроумной и похабной начинкой, что, насмеявшись, Витька Лихачев каждый раз отскакивал, как обожженный, плевался и, украдкой озираясь по сторонам, шипел:
— Фу ты, дьявол!..
И Лешка Мамыкин, и Красноперов, и Лапочкин, и даже Мишка Гольцман — все прилипли к Шутову, только иногда Клим ловил смеющийся и виноватый Мишкин взгляд — он словно извинялся за такое легкомысленное поведение, но — ничего не мог с собой поделать...
Клим стоял невдалеке, с тоской наблюдая за ребятами. Ведь он комсорг. Подойти, попытаться убедить, что ведут они себя не по-комсомольски? А если не послушают? И еще решат, что он подлизывается к директору?.. Клим в отчаянии зашагал в глубь пустыря.
Увидев, как он тужится поднять ржавый рельс, к Бугрову подошел Турбинин.
— Надорвешься,— полусочувственно, полунасмешливо процедил он.
— А ты не беспокойся...
Клим пыхтел, не рискуя взглянуть Игорю в лицо, чтобы не встретить едкой, как щелочь, усмешки. Рельс вырвался из его рук, едва не отдавил ногу. Турбинин молча помог Климу взвалить рельс на плечо, второй конец поднял сам. Он великодушно молчал. Но Клим знал, что в эти минуты Игорь в душе издевался над ним: «Где твои комсомольцы?» Освободясь от тяжелой ноши, они повернули назад.
— Эй, вы, седьмая! — донеслось оттуда, где копошились с носилками ученицы пятой школы. Клим поднял голову и вдруг заметил двух девушек — тех самых, с которыми часто сталкивался в библиотеке.
— Эй вы, герои! — звонко прокричала еще раз девушка с темно-русыми косами. Клим сразу узнал ее, хотя сейчас она была в фуфайке и сапогах, с лопатой через плечо, как заправский рабочий.— Вы что, ручки запачкать боитесь? Мама заругает?
Ребята, не ожидавшие нападения, в первое мгновение растерянно стихли. А она, обернувшись к своим, прокричала еще что-то, наверное, очень обидное для мальчишек, но Клим не разобрал, что именно. Стоявшая с нею рядом ее подруга в коричневом берете, задорно съезжавшем на затылок, рассмеялась до дерзости громко.
— А вы, видать, идейные! — выручил седьмую Слайковский.— А ну, братва, молочницам «ха-ха» три раза!— и по-дирижерски взмахнул рукой.
— Ха! — нестройно завопила седьмая.
Девушки умолкли,
— Ха!! — уже дружнее грянули ребята.
Девушки переглянулись.
— Ха!!! — прогрохотало над пустырем в третий раз — девушки обратились в бегство.
— Сволочи,— сквозь зубы выдавил Клим.
— Во всяком случае — не джентльмены,— сыронизировал Игорь.
Его невозмутимо спокойный голос хлыстом стеганул Клима. Он рванулся к ребятам в тот самый момент, когда Боб Тюлькин раскручивал за хвост дохлую крысу, готовясь метнуть ее вдогонку беглянкам. Клим рубанул ребром ладони Тюлькина по локтевому сгибу. Крыса взмыла вверх.
— Будем работать или нет? — выкрикнул Клим задыхаясь.
— Ты че? Взбесился? — полез на него Тюлькин,— Ты че дерешься?.