— Вот сволочь,— сказал он, не уточнив, к чему именно относится это слово.
Жалкие, окоченевшие, надвинув на лоб отвисшие козырьки, брели они вдоль обочины. Брюки по самые колени облепила рыжая грязь. Казалось, будто бы они потерпели поражение, а не одержали победу.
— Запевай, Генка! — сказал Клим.
Емельянов растерянно оглянулся на Клима: не очень-то подходящее время для шуток.
— Я, наверное, застудил горло.
Гена кашлянул, потрогал кадык.
— Ревела буря, гром гремел...— мрачно подсказал Игорь.
У него еще хватало мужества для иронии. Но Клим не шутил.
— Наплевать на горло!— сказал он.— Запевай! Даешь «Интернационал»!
Гена грустно посмотрел в беспросветную даль. Тяжелое небо приникло к серой степи, оно сеяло дождь и сумерки. Гена вобрал в грудь воздуху, но тут же выпустил его, как проколотая футбольная камера. Тогда Клим, ни на кого не глядя, с упрямым азартом запел:
Он сорвался, но Мишка подтянул ему баском:
— и за ним уже подхватили Гена и Еремин:
Ребята сбились в тесную кучку, ритм заставлял идти в ногу, Игорь сначала помалкивал и только усмехался, но затем строго нахмурился и тоже стал подпевать. У ребят распрямились плечи, они повытаскивали руки из карманов и размахивали в такт песне.
Когда дождь ослабевал, на них налетал холодный ветер, и густой туман, клубясь, вновь обволакивал все вокруг. Но они шли и пели. И не обходили встречных луж.
12
На другой день Гена Емельянов не пришел в школу. Зато пришла его мать. Она отправилась прямо в кабинет директора. Гена лежал с температурой 39,5°. Что это за ежедневные воскресники, или как их там — субботники, понедельники, после которых... Кроме того, Еремин отказался отвечать по геометрии: пусть отвечают, кто не ходил вчера на Собачий бугор!
Когда Клима вызвали к директору, он столкнулся на пороге кабинета с раздраженной математичкой. Мишка остался за дверью.
Прозвенел звонок. Из кабинета вышел Леонид Митрофанович.
— Что вы здесь делаете, Гольцман?
Мишка замялся:
— Бугров...
— Вас сюда вызывали? Нет?.. Тогда немедленно отправляйтесь в класс.
Острый взгляд Леонида Митрофановича проткнул Мишку, как шило.
Уныло поглядев на дверь, из-за которой доносились раскаты директорского баса, Мишка поплелся к лестнице. Леонид Митрофанович, неслышно ступая, огромный, как утес, двинулся за ним.
После уроков Клим, Игорь и Мишка бродили по городу. От вчерашнего восторженного состояния не осталось и следа. Узнав, что они все-таки приходили на Собачий бугор, ребята удивились — и только. Да и в самом деле — сейчас, после разговора с директором, их «подвиг» уже казался довольно глупым и никчемным.
— Что же все-таки он тебе сказал? — спросил Мишка.
— Надо бороться за успеваемость. Что же он еще скажет?
Давно так кисло не было на душе у Клима. Надо бы зайти к Генке... Но после скандала, который устроила в школе его мать, она вытурит их прямо с крыльца...
— Обязательно вытурит...— согласился Мишка.
...Моросило. Слезились окна домов. Бурые жухлые листья плавали в мелких лужах...
В этот день Клим вернулся домой в самом гнусном настроении. Он не мог ни читать, ни писать, ни заниматься уроками.
Случайно Клим наткнулся на тетрадь, которую нашел в библиотеке. Он совершенно забыл о ней и так и не сделал попытку вернуть неведомому владельцу.
На обложке — три загадочных буквы: «ДКЧ». Открыл первую страницу. Он чувствовал, что поступает нехорошо, но не мог оторваться, пока не прочел всю тетрадь.
13
9 сентября. «Авторитет, авторитет!.. Как вы смеете критиковать, подрывать, покушаться...» Когда сегодня на классном собрании, да еще в присутствии директрисы, я сказала, что Зинаида Борисовна сама виновата, если у нее на уроке вверх ногами ходят — историчка расплакалась, а директриса накинулась на меня: «Как, вы защищаете С?.. Кто дал вам право критиковать учителя!..» Потом она пригласила меня в кабинет, и кончилось тем, что завтра маму вызывают в школу...
«Я никак, никак не ожидала от вас ничего подобного»...— повторила она несколько раз. Но директриса— это еще понятно, она боится за себя... А М.? А моя умная, добрая, чудесная М.?.. Как меня бесит иногда ее всепрощение! «Знаешь,— сказала она,— ведь у 3. Б. двое детей и муж на костылях после фронта... Нельзя быть такой жестокой, как ты!» Жестокой? Голову даю на отсечение, что лет пятнадцать назад З. Б. была такой же, как вот эта С.! Бантики, чулочки, танцульки, подсказки — никакого настоящего интереса к науке! Ее пожалели — и не исключили из школы. Потом пожалели —и дали диплом. Потом пожалели — и сделали «авторитетным учителем». И теперь она портит сотни людей, потому что никто у нее как следует не знает истории!