14 октября. Когда мне особенно грустно, я хожу в картинную галерею. Одна, даже без М. Сегодня я снова не могла оторваться от картины Боголюбова... И в залах было так пустынно, так тихо, что казалось — вот-вот услышишь, как шуршит по берегу волна... Скалы увиты зеленым плющом, сверху к ним словно приросли дома, и всюду — по скалам, по стенам — пролегли яркие-яркие, теплые лучи солнца... Море прозрачное, ласковое, тает в тонком тумане. А над ним какое-то необычайное, нежное, легкое небо, и оно сияет и светится... Чистое, просторное и высокое-высокое... Мне отчего-то кажется, что именно такое небо нужно человеку, чтобы стать по-настоящему счастливым. Сорренто... Как хорошо, как полно дышится, наверное, под таким небом! Там кет ни тоски, ни страха, ни сумрака — все живет, радуется, поет, а когда солнце заходит, по небу рассыпаются яркие большие звезды... Над самой водой, низко-низко, летит чайка. Когда я нижу эту чайку, что-то странное охватывает меня, и мне вдруг так остро хочется быть счастливой! Да, да, мне тогда хочется счастья, огромного, яркого! И кажется: оглянись я или протяни руку — и вот оно рядом, совсем рядом! И тут вдруг ты заново почувствуешь, что ты — живешь, живешь в самом деле, черт возьми, и — ах, как это хорошо — жить! И быть счастливой! И потом долго-долго перед глазами все стоит эта картина, и так легко на душе, будто ты и в самом деле — свободная, смелая птица, и куда бы ни полетела— все равно, летишь ты навстречу своему счастью!..
15 октября.
Тютчев.
Да, это — так!
14
Какая странная, таинственная, поющая радость — всякий раз, просыпаясь утром, вспомнить: «ДКЧ!»
И нащупать под подушкой тетрадку. Встретить знатный, как улыбка друга, почерк, и снова за каждым намеком искать разгадку... Кто она? Где живет? Где учится?..
Выходя на улицу, он чувствовал себя так, словно попал в маскарадную толпу. Все люди — в масках. Как распознать ее в одной из этих насмешливых, неприступных девушек с колкими глазами? Но если бы ему указали на какую-нибудь из них, он бы, вероятно, не поверил и оскорбился. Он не представлял, чтобы внутреннему совершенству соответствовал бойкий носик, вертлявая походка или слишком большой рот. Конечно, она не похожа ни на одну из тех, кого он видел...
В библиотеке Мишка спросил:
— Что это тебя потянуло на Эйнштейна?
Он никогда не замечал у Клима пристрастия к физике. Клим смутился, глухо проворчал:
— Давно пора за него взяться... И тебе — особенно: межпланетные полеты — детская фантазия без знания теории относительности.
Они просидели битый час над книгой под странным названием «Физический релятивизм».
— Ерунда,— сказал Мишка, отодвигая ее в сторону,— тут высшая математика...
Но Клим не хотел признавать себя побежденным:
— Другие могут, а мы нет?
— Кто это — другие? — подозрительно покосился Мишка на Клима.
Тот уклонился от прямого ответа:
— Мало ли кто...
Но многоэтажные формулы и на него подействовали угнетающе. Этого барьера им никогда не взять.
А как же она?.. Каждый раз, убеждаясь, какой изумительный человек она, он испытывал новый прилив бескорыстного восхищения...
Засыпая, он придумывал обстоятельства встречи.
«Здравствуйте,— так он сказал бы ей,— я знаю вас давно... Я знал еще до дневника, что вы обязательно существуете. Как странно, что мы не встретились раньше. Но это ничего — ведь теперь мы будем друзьями, настоящими друзьями, просто друзьями — без всякой пошлости... Пусть другие занимаются вздохами на скамейке — вы правы, я полностью с вами согласен... Д у нас есть масса важных дел: нам нужно побыстрее решить, в чем смысл жизни, и как бороться с мещанством, и что такое коммунизм, и...»
Это были длинные монологи, он засыпал, не закончив. Иногда он даже находил, что так лучше — воображать ее. Ведь кто его знает — она может просто не захотеть с ним разговаривать...
Однажды у него в голове мелькнула ослепительная надежда: конечно, ведь кончик-то ниточки у него в руках! Вот простак!