Клим хотел перебить Лешку, но тот не дал.
— А если главное — душа, так ей стержень нужен... Ей верить надо! Знать надо — что хорошо, что плохо! — он вбуравил в Клима свои узкие глазки, горящие беспокойным, тоскливым огнем.— Ты говоришь, бога нет. А что есть? Пустое место?..
— Есть человек,— сказал Клим.— Нет бога — есть человек. Людей любить нужно, для людей жить, а не для того, чтобы на том свете рай заработать.
— Людей любить? — воскликнул Лешка.— Каких людей? И за что?
— Вообще людей!
— А ты — не вообще!..— тонким голоском выкрикнул Лешка.— Не вообще — а вот тех, которые... Ну, в классе, в школе, вокруг—ты их любишь? Красноперова любишь? Или Витьку Лихачева?.. Ради, них ты живешь?
Красноперова?.. Лихачева?.. Нет,— о них он не думал... Именно о них он не думал, когда повторял — и не раз — эти слова: жить для людей... Люди — это громада, это все человечество, а Лихачев...
Лешка продолжал наступать:
— Нет, не любишь! И за что любить? Меня, например... Думаешь, я не знаю, что я для тебя болван и распоследний подлец, потому что в дождь с тобой не мок, и шпаргалил — сам обещал, что не буду, и не выдержал... И еще... Э, да чего там уж! — Лешка махнул рукой и сокрушенно рухнул на стул.— И все так. Все. За что любить? Это так говорится... А на самом деле — живем, как волки, друг другу не помогаем, а все для себя... Верно ты сказал однажды! Я думал все потом: почему так выходит? И как надо? Не знаю. К тебе пришел. Ты — можешь ответить?..
...Успела пролететь добрая половина ночи, прежде чем они улеглись на сундук, подставив стулья сбоку, чтобы не съехать с его покатой крышки. Издерганный сомнениями Лешка уснул сразу, но Климу не спалось.
Он снова и снова восстанавливал в памяти весь их диспут и каждый раз упирался в Лешкины слова: «Не любишь ты их... И за что любить?».
Любит ли он Лешку? Да. Теперь. После этого разговора. Когда он увидел в Лешке отзвук своего собственного, когда понял, что и Лешка думает и мучается над теми же вопросами, что и он сам — о смысле жизни... А раньше? Раньше — нет. Когда он не знал Лешки. Хотя и проучился с ним пять лет. И другие ребята — лишь теперь они становятся ему близки. Не все. Лапочкин... А еще кто?.. Но ведь и раньше он стремился «жить для людей». Для них. Для ребят. А может быть — нет? Может быть, ему было просто приятно делать хорошее, потому что это ему самому доставляло удовольствие, а чем это хорошее окажется для ребят — это его не интересовало? «Выламывается, красуется»,— сказал Лешка. А он? Может, он красуется перед собой только и хочет, чтобы и другие восхищались им? Ведь ему-то было все равно, как они, ребята, станут жить дальше, когда он сорвал «Зеркало» и крикнул «Ищите себе другого!»
Климу стало жарко. Он поднялся. Ходил по комнате, глаза уже привыкли к темноте, он различал неясные, расплывчатые силуэты стола, стульев, оконный переплет...
Надо спасти Лешку. Надо любить людей. Ради них самих. Можно быть эгоистом — и делать хорошее: ради самого себя, А надо — не ради себя. Ради вот этого Лихачева, Калимулина, Тюлькина... Но за что их любить? Лешка говорит, главное—душа. А как же коммунизм?.. Лапочкин?.. Бороться за душу... Как?.. Что же сначала? Учить Олю сонатам Бетховена? А цветы?..
Засыпая, он видел перед собой своих ребят — они пели хором «песенку дипломатов». Надо любить людей. Не «вообще», не идеальных, а — какие они есть. Любить ради них самих. Но как это трудно!
26
Когда на другой день сквозь щелку в кулисе Клим наблюдал за выражением лиц комиссии, от которой зависело «быть или не быть», для него самого поражение стало вполне очевидным. Спектакль не разбудил ни одной улыбки!..
Потом всех участников пригласили в зал. Рядом с директором сидела представительница районе — толстая, рыхлая женщина с несоразмерно маленькой головкой, утонувшей в лисе, наброшенной на плечи. Она была похожа на купчиху и говорила нараспев.