— Девочки!..
— Где? Где?
Все кинулись к просвету между занавесями, перед которым на корточках примостился Игонин. В зал медленно и чинно вплыли две девочки, в фартучках, постояли в проходе, озираясь, пошушукались и стали пробираться в глубь рядов.
— Начинается...— упавшим голосом пробормотал Гена Емельянов, а Лихачев рявкнул во все горло:
— Приветствую вас, леди и джентльмены!
На него напустился Клим:
— Тише! Там же все слышно!..
Ипатов нагнулся к самому уху Клима и серьезным шепотом процитировал из своей роли:
— Спокойствие, друг мой, у дипломата должны быть алмазные нервы...
Нет, на ребят сегодня никак нельзя было сердиться! Володя Красноперое принес грим и всем подряд чернил брови и красил губы в цвет спелой смородины. Володя не скупился, особенно много грима потратил он на мистера Трумэна, избороздив коричневыми полосами ему все лицо. Витька Лихачев стал страшным, глаза его сверкали, как у оперного дьявола.
Шли последние приготовления. Мишка, стоя лицом к стене, вкрадчиво улыбался и потирал руки, в который уж раз произнося речь перед воображаемой конференцией. Мистер Бевин так усердно нахлобучивал цилиндр на голову, что тот распоролся по шву. Бевин жалобно выклянчивал у ребят хоть пару булавок. Зверски скаля зубы, Мамыкин примерял усы.
Климу, который один болтался без дела, стало вдруг тоскливо: казалось, все теперь далеко позади— тот день, когда набросал первую сцену, читка в классе, затяжные репетиции. Все это позади, а остальное уже не зависит от него: оно в руках ребят и — тех незнакомых, недоверчивых, враждебных людей, которые со всех концов города стекаются в школу...
Быстрой, энергичной походкой взбежал на сцену директор, свежевыбритый, в парадном черном костюме.
— Ну как?..
Довольно улыбаясь, оглядел ребят.
Народу-то, народу!.. Не осрамимся?
Его приветствовали радостно — ведь это он с завучем отстояли пьесу! Алексею Константиновичу не понравился реквизит: Парижская конференция — и ободранные стулья из учительской... Он подозвал Клима, и вдвоем они притащили несколько кресел из директорской квартиры, которая находилась тут же, в школьном здании. Потом Алексей Константинович ушел, погрозив Ипатову, разгуливающему по сцене с сигарой:
— Только без дыма!
Клим разглядывал кресла с резными ножками, с восхищением думая о директоре. И когда Ипатов сказал: «А ну его! Все равно — выйду на сцену и закурю!»— Клим перебил: «Брось! Алексей Константинович — это человек!»
Занавес, кажется уже колебался от шума в зале. Что-то будет, когда он откроется! Осталось десять минут, но Клим еще не видел Игоря, который должен был делать доклад о международном положении перед началом пьесы: на этом настояли представители... Где же Игорь? Клим выскочил в коридор, заглянул в зал... Сотни взглядов — как прожектора,—неужели знают, уже знают, что он и есть автор?
Игорь явился ровно в семь, когда в зале уже хлопали и настойчиво требовали начинать. Он был спокоен, даже как-то подчеркнуто спокоен и уверен в себе. Черные, гладко зачесанные волосы отливали матовым блеском. Костюм, белоснежная сорочка. Отвечая на упреки Клима, он показал часы:
— Точность — вежливость королей.
Клим позавидовал Игорю: дьявольское самообладание!
— Ты не боишься?
Игорь пожал плечами.
В зале уже топали, за кулисами вновь появился Алексей Константинович.
— Что же вы мешкаете?..
Когда Игорь, выходя на авансцену, на секунду развел занавес, из зала на Клима дохнуло арктическим холодом.
— Ти-ш-ше-е... .
Ребята передвигались по сцене на цыпочках. Клима лихорадило. Игорь начал доклад.
Но... Что за монотонный голос?.. Цифры, статистика... мало кому известные имена политических деятелей... Что это? Научный реферат?.. Шорохи, движение... И вскоре — густой, ровный гул... Игорь упрямо продолжает, не повышая голоса, не меняя интонации. Ах, черт побери, да закрой же тетрадку, расскажи своими словами, просто и коротко... Шум — как рокот прибоя, и в нем одиноко барахтается голос Игоря... Стоп! Кажется, понял...
Клим притаился, кусая ногти. Игорь, дружище, перестройся! Ты же умница!
Теперь в зале тихо. Игорь выдерживает долгую паузу. И вдруг...
— Кого не интересует доклад — может выйти...
Клим ясно представляет себе самолюбиво поджатые губы, откровенно-насмешливый взгляд... И здесь он любуется собой...
Снова нарастает гул...
— Провал...— шепчет Клим, стискивая кулаки,— абсолютный провал...
Наконец, под оскорбительно жидкие хлопки Игорь покинул трибуну и рывком раздвинул занавес. Его щеки белей белого воротничка.