— А что, Бугров, ты хоть раз в жизни дрался?
— Нет,— сказал Клим, разворачивая грудь и выпрямляясь.— Но это неважно.
— Как же неважно,— сказал Шутов — Как же так — неважно. Ты ведь с подлецами воевать собрался?.. Или ты им лекции про мораль читать станешь, головастик?
— Лекции не лекции,— сказал Клим, — а кулаком новую душу не вставишь.
— А ты что про душу заговорил? — сказал Шутов.— Или ты в бога веришь?
— Я в человека верю, — сказал Клим.
— В человека? — сказал Шутов. —Ишь ты, головастик, слов каких нахватался...
Клим и сам почувствовал, как смешно тянуть дальше эту канитель, но не успел ответить, чтобы разом положить ей конец — его слух резанул громкий, какой-то захлебывающийся смех Шутова, неожиданно прозвучавший в оцепенелом воздухе. Его сначала поддержали несколько голосов, но потом они смолкли, а Шутов все смеялся — одиноким, безудержным, похожим на всхлипы смехом, и Клим с изумлением и испугом смотрел на его странно раскачивающуюся, хохочущую фигуру.
Новая, невероятная мысль замерцала вдруг в мозгу Клима, даже не мысль еще, а нечто вроде неясного сострадания шевельнулось в нем, в самой глубине, под камнем гнетущей ненависти к Шутову...
Но смех оборвался так же неожиданно, как и возник.
— Веселый ты человек,— сказал Шутов, распрямляясь, и Клим увидел даже в сумраке, как заблестели у него глаза. — Веселый ты человек, Бугров...
Он вразвалочку подошел к Климу и, оглянувшись на свою банду, задержался, улыбаясь, на Мишке и Игоре, а потом потянулся к Климу, снова обдав его запахом водки,— потянулся с таким видом, словно хотел по секрету шепнуть что-то ему на ухо, и крикнул, во всю силу легких:
— А вы как с Чернышевой!.. Все вместе, или в порядке очереди?..
Прошло секунды три, прежде чем Клим опомнился. Да, не умел он драться. Шутов только слегка откинулся всем корпусом назад — и Клим неуклюже болтнул рукой в пустом пространстве.
— Неплохо для начала! — с каким-то радостным азартом рассмеялся Шутов.
Он быстро присел на корточки и, коротко всхрапнув, ударил Клима теменем в живот.
Перед глазами плеснуло пронзительно-яркое пламя — и погасло. Клим очнулся уже на снегу, скрюченный тупой, охватившей все тело болью. Шутов сидел у него на груди с широкой, неподвижной, будто приклееной улыбкой, методично размахивался и хлестал его по щекам.
Рядом барахтался Мишка; он перекатывался с кем-то в обнимку. Краем глаза Клим заметил Игоря— тому на секунду удалось вынырнуть из месива кишащих, извивающихся тел. Они еще сражались, а он лежал, раздавленный, прижатый к земле стыдом и болью.
Он собрал все силы и попытался скинуть с себя Шутова, но его кто-то крепко держал за ноги, а Шутов только еще тяжелее насел на него задом.
— Ну, как, головастик, веришь в человека? — сказал Шутов, на миг задержав занесенную над его головой руку.
— Верю! — прохрипел Клим, в бессильной ярости царапая пальцами плотно утрамбованный снег.
— Ну-ка...—сказал Шутов и наотмашь ударил его по лицу.
— А с подлецами воевать будешь?..— расслышал он, когда снова опомнился.
— Буду! — выкрикнул он, едва расцепив разбухшие деревянные губы.
Он увидел, как метнулась вверх рука Шутова, но прежде, чем она успела обрушить на него новый удар, Клим, спеша и боясь, что не успеет, сгреб языком всю соленую, горькую слюну, которая наполняла рот, и вытолкнул Шутову прямо в его улыбающееся, торжествующее лицо.
31
И потом, когда все уже кончилось и в отдалении замерли хруст шагов и гнусная победная брань, он еще лежал посредине разворошенного сугроба, и ему сквозь густое сито ветвей насмешливо подмаргивали голубоватые звезды.
Куранты старинного кремля, вдоль стен которого тянулся городской сад, не спеша пробили три четверти одиннадцатого.
Вчера в это время его взметнул вверх, на самый гребень, гордый шквал славы; и Шутов, уничтоженный, поверженный, уходил из школьного зала, и от него шарахались, как от покрытого паршой пса.
Вчера...
Клим застонал от бессильной злости, приподнял голову — ледяные струйки просочились за шиворот и растеклись по спине.
Нет, самое страшное было — не боль, и даже не позор, — самое страшное заключалось в том, что со вчерашнего вечера он чувствовал себя налитым властной, повелительной, всесокрушающей силой,— и все-таки Шутов сидел у него на груди и хлестал его по лицу. Самое страшное заключалось в том, что за ним, Климом, была огромная, непобедимая правда,— и все-таки Шутов подмял ее, эту правду, своим задом и безнаказанно и нагло выстегал ее по щекам...
— Ты живой? — долетел до него голос Игоря.