Но в девять она сама согласилась:
— Уже поздно, тебе и вправду пора собираться, и ей сделалось так тоскливо, будто метель ныла, перекочевав в ее сердце.— Знаешь, им, наверное, просто, скучно с нами...
— Их воля,— сухо проговорила Кира, но раздраженный тон выдал ее досаду.
— Нет, им не с тобой скучно,— поспешила уточнить Майя,— ты сама такая же, как они... А я... Ведь я или молчу, как дура, или заговорю — и все не то.. Ведь правда, правда, Кира?
— Что за страсть к самоунижению! — сердито воскликнула Кира.— А они-то сами кто?..
— Ах нет,— сказала Майя.— Ты не понимаешь...
Но в этот момент в дверь забарабанили — обе бросились открывать.
7
Как всегда, с приходом ребят во всей квартире стало тесно и шумно. Конечно, они опоздали — но, во-первых, где и кем установлено, что по гостям ходят днем, а не ночью? А во-вторых, они нашли концовку... Такую концовку! Гениальную концовку! Сам «товарищ Мольер», наверное, завертится в гробу от зависти...
Кира, смеясь, застучала по столу линейкой:
— Да объясните же толком, что вы такое нашли!
Клим занял свою обычную позицию на подоконнике.
— Итак — внимание! Если хотите, называйте нас мейерхольдами или как вам угодно: из третьего акта мы убираем декорацию ко всем дьяволам!
Кира вся ожила и засветилась, когда пришли ребята, и теперь в нетерпеливом ожидании смотрела на Клима. Но встретив его взгляд, чуть-чуть порозовела, опустила ресницы и, сказав Майе: «Подвинься-ка»,— хотя Майя сидела на диване одна, примостилась рядом с него.
Но Клим ничего не заметил, не заметил и того, что едва не перевернул горшок с цветами, резко взмахнув рукой — он вообще ничего не замечал, и не видел сейчас перед собой — ничего, кроме того, что виделось пока только ему одному.
— Итак, сцена пуста. Но не совсем. На ней — колоссальный комсомольский билет, прямо посредине, а перед ним копошатся, резвятся всякие душонки и чуть что — хором голосят: «Не наше дело!» И вдруг Комсомольский Билет начинает двигаться. Перед ним все расступается... А он все вперед и вперед, он выкатывается к самому барьеру, и тут... Понимаете, тут он вдруг раскрывается и из него выскакивает... Павел Корчагин! Да, живой, настоящий, в пулеметных лентах, сквозь бинты сочится кровь, и от него пахнет порохом гражданской войны!..
— Ну, порохом-то в зале, положим, не запахнет,— усомнился Игорь, но Мишка и Кира вместе сказали:
— Тише!
Игорь умолк.
— И вот,— продолжал Клим,— Корчагин стоит, широко расставив ноги... Он же кавалерист, он только что с коня, из атаки... И громовым голосом восклицает: «Не ваше дело?! Значит, борьба за коммунизм — не ваше дело?..» И дальше в том же духе, как сказал бы Павел Корчагин! И, понимаете, он говорит это всем тем, на сцене, но потом поворачивается к залу — и тут. уже для всех делается ясно, к кому он обращается! И потом...
Он было остановился, но какая-то новая мысль мелькнула у него в голове, и он продолжал, импровизируя на ходу:
— И потом он рубанет воздух шашкой и крикнет: «Ко мне, братва!» И тут — вы представляете себе? — перед ним явится Жухрай, Иван Жаркий, Рита Устинович и — именем революции — будут судить своих потомков: эти вот мещанские душонки — потому что ведь они тоже потомки! Они спросят у каждого: что ты сделал для победы коммунизма?..
Сначала Майя слушала Клима, захваченная его фантазией, потом в ее уме всплыло все то, о чем она думала сегодня, проходя по тихому переулку.
Игорь возражал Климу: не к чему выводить Жухрая и других, достаточно одного Корчагина; Мишка и Кира тоже ввязались в спор, но Майя, вся сжавшись, забилась в уголок дивана, и покусывая кончик толстой косы, все думала и думала о своем. «И вот Корчагин спросит: что ты сделала для коммунизма?.. Что?..»
— Но ведь можно кого угодно так изобразить, что получится смешно,— решилась она, заранее смущаясь и сердясь на себя оттого, что не может говорить спокойно под нарочито любопытным взглядом Игоря.
— Если я говорю неправильно, вы спорьте, но я все равно скажу. Разве можно сравнивать Корчагина и... Понимаете, Корчагин — герой, удивительный, исключительный человек, это все признают, а есть... Кроме таких, как он, есть обыкновенные люди, но можно ли только за это называть их мещанами?.. Нет-нет,— она предупредила вопрос, готовый сорваться с губ Клима,— я же не говорю о таких людишках, которые лгут, изворачиваются, вредят другим — с ними все ясно. А вот другие... Просто... просто обыкновенные? Ведь даже у Чернышевского есть Рахметов. Сам автор признает его особенным, так ведь? А есть просто честные, хорошие люди, как Вера Павловна, Лопухов... И так, по-моему, всегда будет! Люди вроде Рахметова или Чернышевского — по ним равняются остальные, они... Они как солнце, а другие —звездочки, которые заметны ночью... Я хочу сказать: если у человека не хватает ума или воли, чтобы сделаться героем, он так и проживёт всю жизнь обыкновенным простым человеком. Он не принесет вреда никому, и от него не будет для людей такой пользы, как от Корчагина или Рахметова, но все-таки свою маленькую пользу он принесет!