Женька — не особенно, впрочем, сурово — погрозил ему пальцем — нехорошо так выражаться про директора! — но позвонить обещал. Он узнал этого парня: его на прошлой неделе принимали на бюро в комсомол, и он отвечал на все, вопросы до надменности уверенно и не понравился Женьке. Что-то и сейчас насторожило в нем Женьку, и уже надев плащ, он сказал, погладив голову с рано проступившей плешинкой:
— У вас там есть место... Перечисляются писатели. И все — иностранные. А русские как же? Например, Пушкин. Надо читать Пушкина. Или Толстой, например. Вы это место исправьте. А то что-то не того выходит...
Произнося эти слова, он и не подозревал, как много будут значить они в его судьбе и судьбе ребят, в их судьбах, которые скоро столкнутся, скрестятся, как стальные клинки.
Он же сделал свое замечание не то из-за некоторого укола самолюбия — сам он не читал ни Вольтера, ни Данте, о которых толковалось в комедии,— не то просто автоматически, потому что хотел ребятам добра.
Он очень хотел им добра в ту минуту, и когда задержался потом в кабинете, чтобы запереть ящик стола, он испытывал удовольствие от того, что иногда ничего не стоит осчастливить людей — одно лишь его, Женькино, слово — и больше ничего не требуется.
Он почувствовал прилив вдохновения и к восьмому пункту своего отчета, прежде, чем спрятать его в стол, наскоро приписал:
«Поставлена силами учащихся средних школ комедия против пережитков капитализма в сознании молодежи».
Потом подумал и переиначил: «...некоторой части молодежи»,— и тоже остался доволен.
А билетик с приглашением на премьеру он бросил в стол — в тот самый ящик, где лежала губная гармошка. И надолго забыл о нем.
Когда ребята выскочили на улицу, Клим впервые заметил, что уже весна — такое глубокое, легкое небо, без единого облачка, сверкало над городом, и первые ручейки уже Прорезались из-под снега, и сам снег, ноздреватый, словно источенный червями, уже почернел и осел на сугробах. Никому не хотелось расставаться — хотя вечером снова они соберутся на репетицию. И они стояли на перекрестке веселой, шумной стайкой, жмурясь от разлитого на дороге солнца, и Мишка, скупой на похвалу, говорил:
— Карпухин — это человек!
И все накинулись на Игоря, который не мог утерпеть, чтобы не отметить, что Карпухин, видимо, не очень эрудирован по части литературы. И пока остальные «перевоспитывали» Игоря, Кира тихонько пожала Климу локоть и шепнула:
— Победа...
Климу хотелось маршировать по центральной улице или забраться на крышу — орать на весь мир: «Победа!» — или: «Кира»! Потому что, в сущности, оба эти слова означали одно и то же.
И хотя Алексей Константинович на другой день сказал, что ему никто из райкома не звонил, но справки с печатями у ребят он все-таки не потребовал.
11
Успех?.. Если бы нас закидали тухлыми яйцами — вот это был бы успех! — Клим враждебным взглядом окинул только что захлопнувшийся после первого действия занавес, из-за которого неслись громкие аплодисменты, и поглубже засунул в карманы кулаки. Руки, протянутые для поздравлений, повисли в воздухе.
— Разве вы не видите — они ничего не поняли! Ни-че-го!
Ему не хотелось огорчать ребят. Но разве о таком успехе мечтали они с Игорем, когда писали комедию?..
— Слышите? Вы слышите, девочки? Он снова недоволен! — всплеснула пухленькими ручками Рая Карасик, которую Клим не раз доводил до слез на репетициях.
— А вот я ему сейчас покажу тухлые яйца! — густым басом проговорил Мишка и, угрожающе вращая боксерскими перчатками, принялся наступать на Клима.
Удары и шлепки посыпались на Бугрова со всех сторон. Среди этой кутерьмы появился Игорь — единственный, чье лицо не было, как маска, расцвечено гримом. Играя на пианино, Турбинин сопровождал музыкальные номера в комедии, а так как пианино поставили в зале, сбоку от сцены, он мог одновременно наблюдать за зрителями.