Клим первым заметил Игоря и сразу же уловил озабоченность и тревогу в его взгляде.
— Что случилось? — крикнул он, выкарабкиваясь из плотного кольца.
— Пока ничего,— сказал Игорь. Но когда они отошли в сторонку, коротко сообщил: — Питекантропы держат дубинки наготове.
— Наконец-то! — вырвалось у Клима. Зрачки его глаз от внезапного возбуждения расширились и углубились.— Шутов?..
— Да, и его шарага... Это лежало под крышкой пианино, на клавиатуре.
Клим развернул обрывок газеты и увидел желтый соленый огурец.
— Что за дьявольщина?
Он озадаченно повертел огурец в руках; огурец был влажный и скользкий, от него разило кислятиной. Из газеты выпал белый листок, на нем кривыми буквами карандашом были набросаны два слова: «Талантам от поклонников».
...Удивительные нелепости случаются в жизни! Володя Михеев не поверил своим ушам: пьесу разрешили к постановке! Он знал, что и директор и Леонид Митрофанович были против — и вдруг...
На вечер он, конечно, решил не ходить. И не пошел бы, если бы не Светлана Галкина, его соседка. Она не сумела достать пригласительного билета, а ей очень хотелось попасть на спектакль, о котором заранее шумели по всем школам.
Первые ряды были уже заняты, и хотя Светлана указала на два свободных места, он повел ее, на всякий случай, туда, где не так хорошо видно и слышно. Это не помогло. Ему ежеминутно пришлось напоминать, что смеяться столь громко просто неприлично. Тем более, что, как оказалось, не очень далеко от них сидел сам директор.
Рядом с директором расположилась толстая, рыхлая женщина с лисой на жирненьких плечах; Володя отличался памятью на имена и лица, он узнал ее сразу: Ангелина Федоровна, из районо.
В конце второго акта она склонилась к уху директора, и до тонкого слуха Михеева донеслось:
— Помилуйте, Алексей Константинович, но ведь..., Это же ни в какие ворота,... Как же вы?..
Больше Володя ничего не разобрал, но в антракте, покинув Светлану, он очутился возле дощатой перегородки, отделявшей сцену от коридора. Он видел, как, дважды споткнувшись на трех ступеньках, на сцену взбежал директор, и за перегородкой загремел его голос:
— А я вам говорю — заканчивайте! Чтобы через пятнадцать минут... Иначе я не разрешу!.. Первый и последний раз, я твердо обещаю!.. На свою голову...
В этом дальнем конце коридора было полутемно, и Алексей Константинович едва не наткнулся на Михеева, выскочив обратно и с треском хлопнув дверью.
«Ага»...— подумал Михеев, глядя в сутулую директорскую спину, и за весь вечер впервые улыбнулся.
В это время за кулисами возникла полнейшая растерянность. Стремительное появление директора, его срывающийся пронзительный фальцет, сумбурные фразы, которые он, в непонятном возмущении, выплеснул им на головы, ошеломили ребят.
Клим до боли закусил нижнюю губу; в тот момент, когда за кулисы ворвался директор, он обматывал голову бинтом с пятнами красной туши, но теперь, забыв о нем, бессознательно комкал и рвал пальцами свисавший со лба марлевый хвост. Что снова случилось с Алексеем Константиновичем? Почему он был так взбешен? Как можно «сократить» на ходу готовый, отрепетированный акт?..
Как будто уловив его мысли, в разговор вмешалась Кира. Деловито хмурясь, она сказала:
— У нас нет времени думать. Надо решать: или мы выкинем какой-нибудь кусок из пьесы — например, суд над Медалькиным и прочими — и тогда все будет испорчено, или будем играть все, как есть. Но учтите: мы, девчонки, в безопасности — мы из другой школы, пусть решают мальчишки...
Несколько секунд тянулось молчание.
— Решайте,— сказал Клим глухо.— Долго мы будем тянуть?
— А ты-то решил?..— буркнул Мишка.
— Я давно решил!..— Клим рванул бинт — кровь прилила к его лицу так густо, что, казалось, марля и в самом деле была смочена ею.
— Ладно,— сказал Мамыкин.— Чего уж там, братцы!— и с веселой обреченностью махнул рукой.
...Все в зале притихли, увидев оголенную сцену с единственным намеком на декорацию; огромным, прислоненным к задней стене фанерным щитом, обтянутым красной материей, с надписью: «Комсомольский билет». За короткую паузу, пока сцена пустовала, «Комсомольский билет», невольно притягивая к себе все взоры, словно превратился в молчаливое — до поры до времени — но главное действующее лицо. Даже Шутов проворчал:
— Неплохо сработано, мальчики...— и оглядел исподлобья расположившихся с ним в одном ряду: — Слышите, подонки, у них есть фантазия...
Угреватое лицо Слайковского кисло скривилось:
— Последняя стадия кретинизма...