На авансцене появился Гога Бокс — Мишка Гольцман, с точно таким же нависающим к переносью острым клином чуба, как у Шутова. Глядя на своего двойника, Шутов провел рукой по лбу, откинул челку и, подавшись вперед, пригнулся.
— Ахтунг, ахтунг, операция «огурец» начинается! — громко зашипел он, и человек пять из его компании настороженно потянулись к нему,— Когда я скажу «талантам от поклонников», не пяльтесь в потолок, а быстро делайте свое дело и сматывайтесь. Доехало? Тюлькин, отвертку захватил?
...До выхода оставались минуты — Клим измучился, разгоняя складки на подоле гимнастерки — она, вероятно, была сшита на Илью Муромца. Еще раз перетянув портупею и пулеметные ленты, он взглянул в зеркало и увидел перед собой вовсе не грозное воплощение революционного долга и отваги, а тонкошеего юнца с большими грустными глазами. В голове роились обрывки фраз, которыми ему предстояло прогреметь во всю мощь легких — а он чувствовал, что язык его прирос к небу, неуклюжий и бездвижный, как резиновая подошва.
За плечом раздался журчащий смех:
— Клим, знаешь, — на кого ты сейчас похож? Не на Корчагина, а на Дон Кихота. Давай-ка я хоть по-человечески забинтую тебе голову!..
Пальцы Киры проворно забегали, перематывая повязку; чтобы ей было удобнее, он пригнул голову — и в смущающей близости увидел тонкую худенькую ключицу с пульсирующей ямкой. Он испуганно отвел глаза — и они скользнули вдоль ее смуглой руки — туда, где в разрезе рукава темнел пушок подмышки. Его обдало жаром; он не знал, куда деваться от палящего стыда, он не знал, почему, но видеть то, что он видел, было стыдно.
Но она ничего не замечала: кончая перевязывать ему голову, она зажала в зубах полоску бинта, надорвала ее надвое, скрепила узлом.
— Тебе говорил Игорь, что там,— она качнула головой на щелястую стену, за которой находился зал,— что-то затевают?
— Неважно.
— А директор? Ты не боишься, что...
— Пустяки.
Она приложила палец к губам; кто-то захлопал, потом раздался свист и снова смех. Смутный гул прокатывался по залу.
— Твой выход,— прошептала Кира.
— И твой,— ответил Клим.
И с той внезапной, безудержной смелостью, которая вспыхивает в миг последней опасности, он взглянул Кире в сияющее лицо с двумя ровными рядами влажно блестящих зубов и сказал:
— Мне давно хотелось поговорить с тобой...
И она, продолжая улыбаться, тоже открыто и прямо глядя ему в глаза, сказала просто:
— Мне тоже...
На них налетел Мишка:
— Осел и сын осла! Ты что, оглох?
Он шипел и брызгал слюной, тыча Климу в руку шашку, которую тот вынул из ножен и забыл вложить обратно. Мишка выпихнул его из-за кулисы — и Клим очутился позади медленно и грозно надвигающегося на зал Комсомольского Билета.
...Витька Лихачев, как и многие в классе, совсем не думал являться на этот дурацкий спектакль. Собственно, не таким уж он был бы дурацким, не будь в пьесе Коки Фокса. Витька отлично знал, в кого метили Бугров и Турбинин — и главное, это знали и другие: когда читали в классе пьесу, ребята прыскали, глянув в его сторону...
Вообще ему не хотелось приходить на спектакль, и он завернул совершенно случайно, нечаянно, в глубине души, впрочем, надеясь, что «своих» никого не будет. И — к удивлению — обнаружил в зале почти всех ребят. Ну и трепачи!..
Он затесался в гущу девчонок в белых фартучках, с невыносимо благонравным видом теребивших потными пальчиками свои платочки. Однако к третьему акту от их благонравия не осталось и следа. Они то визжали от смеха, то вскакивали с мест, чтобы выразить свое возмущение:
— Знаете на кого похожа Фикус?..
— Тише, тише! Что там он говорит?..
— Что мы — мещанки...
— Кто-о?
Но Витька терпел. Терпел до тех самых пор, пока Кока Фокс — подлецы, подлецы! — не завихлял ногами и не крикнул:
— Не наше дело! Верно я говорю? Я — не один такой! Нас много! Вон там, в пятом ряду слева...
Кто-то невпопад захлопал, кто-то вскрикнул, зал забурлил, раздался отрывистый свист — Витька тоже сунул пальцы в рот и хотел свистнуть так, чтобы заглушить все дальнейшие слова Фокса, и чтобы... Но пальцы его так и замерли во рту. Фокс, Бокс, Медалькин, Богомолов, Капрончикова — все они с застывшим на лицах испугом отступали перед ожившим и выдвигающимся к авансцене Комсомольским Билетом.
На мгновение стало слышно только тревожное поскрипывание скрытых блоков; Комсомольский Билет как будто увеличивался в размерах, рос, разрастался, и уже не блоки, а доски пола скрипели и подавались под его медлительной тяжестью. Он двигался — а перед ним все отступали, отступали смятые страхом людишки, расстояние между ними все сокращалось, пока, прижатые к самому барьеру, над краем сцены, они не застыли и самых нелепых позах.