— Вот что, Игорь Кузьмич, — технолог, собравшийся было уйти, на минуту задумался, — если уж ты согласился, то теперь никто не имеет права отказаться. Попросим-ка мы еще одну бригаду отлить вторую деталь, для подстраховки. Кого бы ты рекомендовал?
Игорь Кузьмич не ожидал такого оборота дела. Теперь ему придется конкурировать с соседней бригадой. Другой бы на его месте воспользовался удобным моментом, подсказал бы конкурента послабее, чтобы на его фоне выглядеть выигрышнее. Но не таков был старый мастер. Ответил честно, назвал фамилию бригадира, который мог тягаться с ним на равных.
— Советую Панкратова, — сказал он без особого восторга.
— Ну и хорошо, пусть будет Панкратов, — согласился технолог. — Приступайте к работе, с вашим начальством все согласовано, — бросил он уже на ходу.
Работа закипела сразу в двух бригадах. Модель сложной детали уже давно ждала своего часа. Достаточно было только выпрямить на ней каналы, чтобы приступить к изготовлению форм.
Литейный цех на судостроительном заводе не так уж велик, так что обе бригады прекрасно видели, как подвигаются дела у соперников. Сам Панкратов, плотный, краснощекий от постоянного общения с горячим металлом, вроде бы не замечал Игоря Кузьмича, как, впрочем, и последний, но в то же время они пристально следили за тем, как идут дела друг у друга. Они были давними соперниками по соревнованию, никто не собирался уступать — вопрос касался профессиональной гордости каждого. К тому же бригаде, которая первая успешно закончит работу, была обещана крупная премия. Рабочие старались. С особой тщательностью формовщики готовили смесь песка и глины — литейную землю, старательно трамбовали ее на машинах, готовя сложнейшие формы.
Тем временем сталевары закладывали шихту — различные материалы, из которых предстояло сварить первосортную сталь. Работа эта, требующая и в обычных условиях не только умения, но и крайней внимательности, на этот раз делалась с особой тщательностью. Ведь стоило хотя бы немного нарушить пропорции шихты, и деталь, на которую ушло так много энергии, оказалась бы хрупкой, никуда не годной. Правда, дело облегчалось тем, что в литейном цехе были установлены электрические плавильные печи. Они были похожи на закрытые камеры, внутри которых бушевал огонь электродуги, расплавлявшей самый неподатливый металл.
Дуга — нечто без вкуса и запаха, без примесей и грязи — позволяла вести плавку в более чистых условиях, в отличие от других плавильных печей, которые применяются в металлургии, — скажем, общеизвестных и широко распространенных вагранок — массивных шахтных печей.
Почему шахтных? Потому что и в самом деле вагранка похожа на шахту. В ее вертикальное тело, покрытое внутри огнеупорным кирпичом, загружается топливо (кокс), флюсы (известняк, песок, окалина) вперемешку с рудой и металлом. Понятно, что, когда чугун расплавляется, в его составе оказывается немало вредных примесей, избавиться от которых не так-то просто.
В электрической плавильной печи всего этого нет. Чистое дуговое пламя расплавляет здесь чистый металл вместе с необходимыми примесями, а примесей этих немало.
Чтобы податливое железо стало хорошей сталью, нужно сплавить его в первую очередь с углеродом. Отсюда и слово — сплав. Чем больше углерода в стали, тем она тверже. Казалось бы, превосходно: загрузить в печь как можно больше углерода — и получится сверхтвердая сталь. Действительно, получится, но… при этом станет хрупкой, совершенно непригодной для судовых конструкций. Поэтому количество углерода в стали не должно превышать определенной величины.
Не один углерод «усиливает» железо, превращает его в сталь. То же самое делают и «легирующие» элементы — хром, никель, вольфрам, кобальт, молибден… В зависимости от того, чему обязана сталь своей крепостью — углероду или этим элементам, — она разделяется на углеродистую и легированную.
Немало разных металлов и сплавов пришлось поварить в «литейке». Но сейчас предстояла плавка, отличная от других, ответственная. Закрылись плавильные камеры. Вспыхнуло электрическое пламя.
Теперь все зависело от искусства сталеваров. Плавка — процесс тонкий, деликатный. Здесь мало внимательно следить за приборами, постоянно контролируя температуру шихты. Нужно еще особое «чутье», способность по малозаметным признакам угадывать, что происходит в плавильной камере. Рабочий любой профессии имеет возможность хорошо рассмотреть предмет своего труда, взять его в руки, ощупать, измерить.
А сталевары? К расплавленному металлу не притронешься; все, что с ним происходит, надо научиться понимать по его едва уловимым оттенкам, по игре цветов.
Рабочие в совершенстве владели этим искусством. Когда шихта расплавилась и металл стал приближаться к кондиции, к тому состоянию, когда его уже можно было наливать в форму, Игорь Кузьмич бросил пристальный взгляд на соседей. По всему было видно, что их плавка завершится позже.
— Хорошо, — отметил бригадир. — Будем первыми.
Внимательно следя за печью, он не заметил, как распахнулась цеховая дверь и вместе с клубами пара в нее ввалилась гурьба заиндевевших судосборщиков. Стараясь не мешать и не привлекать к себе внимания, они прошли поближе к форме, готовой к разливке стали.
Выждав еще немного для верности, Игорь Кузьмич сделал знак. Застрекотал электрический подъемник, и тяжелый чайниковый ковш поплыл к печи. Он и в самом деле был похож на чайник, только вместо мелкой сеточки в самом начале горлышка, которая удерживает чаинки, не давая им упасть в чашку, у него была огнеупорная перегородка. Она разделяла ковш на две емкости. В одну из них заливался расплавленный металл, и все легкие примеси, шлаки, которые могли оказаться в нем, всплывали на поверхность. Внизу оставался чистый расплав. Сквозь донную часть огнеупорной перегородки он попадал во вторую часть ковша, куда уже не было доступа шлакам. Отсюда чистый металл подавался в формы.
Подъехав к печи, ковш вобрал в себя порцию пылающей всеми оттенками чистого солнечного блеска стали и пошел к форме. Игорь Кузьмич шел за ним, с раздражением замечая собравшихся судосборщиков, цеховое начальство, инженера-технолога.
«Только этого не хватало, не сглазили бы, уж лучше оставили бы нас до времени в покое».
Он подвел ковш к форме и привычным движением направил в нее стальную струю. Делал он это спокойно, как можно аккуратнее. Но что-то случилось. Струя в отверстии формы вдруг беспокойно забилась, заметалась.
— Все, — литейщик сокрушенно вздернул и опустил руку.
Струя металла размыла форму, свела на нет всю работу. И он знал почему. Ее надо было направить чуть-чуть иначе, по касательной к внутреннему выступу формы.
Окружающие молчали. Никто не сказал ни слова, ругать литейщика было не за что. Ведь он старался на совесть. Утешать его они не могли, потому что расстроились сами.
Теперь, когда Игорь Кузьмич упустил свой шанс — это было очевидно, — он уже совсем по-другому взглянул на Панкратова — не как на соперника, а как на товарища, которому он обязан был помочь.
Сняв рукавицы, он направился к его бригаде, у которой дело тоже подходило к концу, и все «зрители» подались туда.
В бригаде Панкратова все шло своим чередом. Вот наполненный ковш так же медленно и величаво, как несколько минут назад, поплыл ко второй форме.
Панкратов взялся было за ковш, готовый вылить металл в форму, но его остановил Игорь Кузьмич:
— Ты извини, дозволь разлить мне. Вроде бы я понял, в чем тут секрет. — Он смотрел на коллегу не умоляюще, а спокойно, с достоинством.
Панкратов, сам кадровый литейщик, отлично понимал его состояние. Игорь Кузьмич брал на себя большую ответственность перед товарищами, перед собой. Ведь если бы разлив не удался снова, а такое могло случиться, его репутация хорошего литейщика, заработанная годами упорного труда, была бы поставлена под серьезное сомнение. Проще всего ему было остаться в стороне, наблюдая, чем закончится дело. Но его руки уже испытали секрет формы, глаза запомнили направление и силу падающей струи металла. Он лучше мог справиться с работой. И Панкратов уступил — отойдя на шаг в сторону, он жестом предложил Игорю Кузьмичу занять его место.