Олег кивнул:
— Наверное, ты права.
Он вышел в коридор и мысленно вернулся к оборванной им же фразе: «А может, Милена просто решила нагнать на меня страху. Ведь мне и в голову ничего такого не приходило. А Ксения что? Естественно, женщина, потому и боится. Не все же такие отчаянные, как Милена».
Но когда вечером Олег вернулся домой, то почувствовал страх. Холодный, тонко струящийся в воздухе, точно в комнате работал кондиционер.
«Конечно, убьют меня — и все. А если у меня будет наследник, да еще такой, как Милена, с которой не так-то легко поспорить… Но с другой стороны, выходит, что я держусь за бабскую юбку. — Олег налил рюмку водки, опрокинул, налил вторую. — А ведь точно, с Миленой не так-то просто поспорить. Она и в завещании столько пунктов и подпунктов потребовала проставить, что не разберешься и с третьей попытки. А сама замуж собралась. И, значит, ребенка может родить. А потом, если вдруг что с ней случится, вполне может оказаться, что обвела она меня вокруг пальца, и все достанется ее ребенку или даже мужу, она его уговорит взять фамилию Пшеничный. А я — в лучшем случае опекун, а то и вообще из фирмы — вон. Привычно бояться дальнего врага, а самый опасный, он-то рядом. Он и убьет ласково, как Тину… — Олег затосковал. — Хорошо вроде быть сильным, смелым… вот как отец, а ведь все равно его убили. Валентина тоже отчаянная была… Так что же нужно делать, чтобы и богатым быть, и живым?..»
Бутик Валентины Милавиной не был погружен в черное отчаяние печали. Стены были затянуты плотным синим шелком, на котором золотом горели переплетенные в вензель буквы «В» и «М». Повсюду в высоких вазах стояли белые и кремовые розы. Квартет музыкантов исполнял Моцарта. Посередине зала был установлен большой портрет Валентины на подсвеченном стекле: широко открытые синие глаза, счастливая улыбка, волосы, подхваченные ветром, белые бретельки летнего платья на загорелых плечах…
Пришедшие почтить память возлагали цветы к портрету и, грустно вздохнув, отходили. Пшеничный держался на удивление стойко. Приехали родители Валентины. Вошли и остановились, глядя на портрет дочери. Олег поспешил к ним.
— Пойдемте, — шепнул он и подвел их к обратной стороне портрета, который стоял на закрытой шелком подставке.
Тотчас охранники, молодые люди в строгих костюмах, образовали незаметную на первый взгляд цепь. Олег наклонился, открыл дверцу в подставке и вынул белую мраморную урну.
— Вот! — протянул он родителям.
Они взяли, но Олег не дал им возможности осознать, что находится в этой холодной мраморной урне. Он забрал ее обратно, шепча:
— Завтра на рассвете… Вы ждите и увидите ее, Валентину… Утром солнечный луч… Они сольются вместе…
Родители кивали, слушая его несвязную речь, которая им была понятна.
Милена смотрела на Олега и не верила своим глазам.
— Каков? Спокоен. Несуетлив. Только верхняя губа чуть дергается, — не выдержав, заметила она Ксении.
— Мужает. Сколько он пережил, бедный! Отец, мать, теперь Валентина, и все в какие-то пять лет.
— Да. К тому же отец перед смертью еще поиздевался над ним и Ингой. Выселил из квартиры. Ужас! Смотри, тузы приехали проститься со своим членом совета директоров, — показала взглядом Милена на солидных мужчин, склонивших головы перед портретом Милавиной. — О!.. Даже делегата послали пожать руку Олегу и выразить соболезнования.
— А вот и конкуренты пожаловали, — проговорила Ксения. — Если не ошибаюсь, сама госпожа Лонцова, — и, невольно залюбовавшись ее норковым палантином, выдохнула: — Вот это да!..
— С какой печалью господа Раздорский и Неклинов смотрят на портрет Валентины, — не удержалась от комментария Милена. — А ведь кто-то из них нанял убийцу.
— Думаешь?
— Предполагаю. Но нельзя забывать и о совете директоров. Одним словом, много было людей, желавших видеть Милавину только на портрете. Как точно заметил Олег, слишком живой, солнечной она была. А у некоторых от зависти, как от солнца, кожа облезает. — Ксения прикусила губу, чтобы не рассмеяться. — Собственно, дань памяти мы отдали Олег в поддержке, что удивительно, не нуждается, и мы можем идти. Несмотря на прекрасную организацию вечера, приятную, отнюдь не душещипательную атмосферу, все-таки есть налет грусти От нее морщины, излишние мысли о вечном… Все! — поставила Милена пустой бокал на стол. — Уходим!
Они подошли к Олегу.
— Мы поедем, Олежек, — сказала она. — Ты как?
— Нормально. Завтра утром…