Астрова спокойно, с затаенной усмешкой в глазах, слушала Фролова.
— Но читают, значит, нравится. Журналисты пишут хвалебные статьи, на телевидении поют дифирамбы, — как бы между прочим заметила она.
— Боятся громогласно признать, сами-то отлично понимают, что все это нагромождение нелепостей, то же самое, что платье короля из знаменитой сказки.
— Написанной мужчиной, — уточнила Вера с едва уловимой усмешкой.
Фролов схватился одной рукой за лоб, другую приложил к сердцу и выдохнул с невероятной досадой:
— Фух! Простите! Я напрочь забыл, кто вы!.. — В его глазах было искреннее сожаление и мольба о прощении. — Вы остались в моей памяти невероятно красивой… в том платье цвета бирюзы. И сейчас вы такая «неписательская» женщина, — произнес он, любуясь Верой в тонком свитере василькового цвета с высоким воротником.
— Простите! — вновь после паузы произнес Сергей. — Я, и это правда, читал несколько ваших книг и находил в них интересные мысли…
— Судя по тому, как вы раскритиковали женскую литературу, вы с ней неплохо знакомы.
— Да не знаком я с ней! Просто ее так много повсюду. Подойдешь к сотруднице, у нее на столе книга, заглянешь, пробежишь глазами странички две, ужаснешься набору слов, выстроенных в предложения, и составишь мнение… нелестное. Когда интервью в газете прочтешь от скуки, сидя в вагоне, когда по телевизору парочку фраз услышишь…
Вера насмешливо глянула на своего гостя и потянулась за сигаретой. Он вскочил, подал пачку и щелкнул зажигалкой.
— Ах, какой вы галантный! — не удержалась, чтобы не поддеть. Сергей нахмурился и промолчал. — Не волнуйтесь, я не обиделась, — продолжила Вера, — потому что очень ценю мнение одного человека, который сказал: «По-бабьи бездарно, банально и никчемно».
— Точно подметил! Женщины сделали литературу никчемной. Пишут чушь, вас я не имею в виду, — с вдохновением подхватил Фролов. — Ну просто чушь. А кто это сказал?
— Александр Блок.
— О!.. Мнение, к которому нелишне прислушаться.
— Ну а вы тоже сейчас рисуете, или как там у вас говорят, пишете полотна… Не поймешь, где верх, где низ. И вообще, ничего не поймешь. Ни то что разумом, а даже душой. Краски какие-то на холсте, а за ними пустота!
— Верно подметили, — неожиданно сникнув, согласился Фролов. — Наверное, оттого, что выражать нечего, приметы нашего времени неинтересны, размыты…
— Не согласна! Они как раз очень ярко выражены. Не сомневаюсь, вы сейчас возразите мне, как писателю детективных романов, но убийство стало неотъемлемой частью нашей жизни, приметой времени.
Фролов подлил коньяку в рюмки.
— Нет, не стану возражать. Если помните, я на карнавале разговаривал с одной женщиной… Валентиной Милавиной. Так ее убили. Совсем недавно.
— Знаю, — ответила Астрова. — Вот вам лишнее доказательство. Но тем не менее о детективе продолжают писать и говорить недопустимо пренебрежительно. Развлекательный жанр!.. А если вдуматься, чем развлекаетесь? Смертью других? Если писать о духовных терзаниях — это высокий роман, о преодолении физического недуга — тоже, даже о перипетиях любви отчасти допустимо. А об убийстве, расследовании, поимке преступника, связанной с риском, — низко, бульварно. Тогда почему с телеэкранов не перестают вопрошать: когда же найдут убийцу того или иного человека? Сколько их, убитых, кого мы знали, но сколько и тех, о гибели которых по ТВ не сообщают. Убийцы рядом. Их развелось немыслимое количество. А в литературе, между прочим, расследование убийства называется детективом.
Согласна, вероятно, читательское пренебрежение отчасти связано с невысокими способностями авторов. Но подтрунивать над жанром, который вошел в нашу жизнь на столько, что превратился в трагедию, вряд ли стоит. Ведь сегодня каждый не то что выходя на улицу, а даже у себя дома не застрахован от ворвавшихся бандитов, от взрывов — и это тоже детектив. Человек убит при перестрелке на улице. Случайный прохожий. Вдумайтесь, как удобно! А если не случайный, а если перестрелка и была задумана, чтобы убить его? И получается, что детектив — это наша реальность.