Впрочем, что же это я позволяю ноткам осуждения вырываться раньше времени? Да и к чему? Не у меня ведь, а у Дудиных выросли в итоге прекрасные сыновья, и это тоже аргумент в пользу того, чтобы не предъявлять им запоздалых претензий. Наконец, если мы в самом деле хотим узнать, откуда берутся хорошие дети, надо внимательно и спокойно изучить опыт Бориса Васильевича, не отвергая заранее мысль о том, что, может быть, он и прав.
Я продолжаю. Софья Александровна видела, что на муже держится дисциплина, но уж очень жалела детей. Положение ее было наитруднейшим. Она была искренне убеждена, что сыновья «больше понимают лаской, чем криком», и не раз говорила об этом мужу, но он отвечал ей, что цыплят считают по осени, а сыновей по возвращении из армии, — такая была у него присказка, — и оставался «при своем». Как-то, в начале семейной жизни, Софья Александровна попыталась было вступиться за пятилетнего Ваську, но кончилось это плохо, а как плохо, она говорить не стала. «Да ты скажи, — посоветовал Борис Васильевич, — чего застеснялась? Что было, то и было!» — «Да ладно тебе!» — махнула рукой Софья Александровна.
Тогда я, вспомнив, рассказал им поучительную притчу о пожилых супругах, у которых спросили на бриллиантовой свадьбе, как удалось им столько лет прожить в мире и согласии, ни разу не поругавшись. Ответ был таков. Когда они, обвенчанные, сели в бричку, запряженную тройкой лошадей, и поехали домой, левая пристяжная вдруг споткнулась по дороге, и молодой муж странно сказал: «Раз!» Потом эта же лошадь снова споткнулась, и он сказал: «Два!» А когда она в третий раз споткнулась, он сказал: «Три!», выхватил револьвер и пристрелил лошадь. Молодая жена конечно же закричала: «Что ты наделал, подлец! Как ты посмел убить невинное животное?!» — на что муж, внимательно посмотрев на жену, сказал: «Раз…»
Дудины переглянулись, Борис Васильевич крякнул, а Софья Александровна вздохнула. Короче говоря, после того неудачного вмешательства она более не искушала судьбу, предоставив мужу полную свободу действий. Их обязанности четко разделились: он — наказывал, она — жалела. Он ставил детей в угол, лишал поездки за город, выключал телевизор, не выпускал на улицу, а Софья Александровна, глотая слезы, при сем присутствовала, но непременно хмурила брови и «делала на лице строгость», понимая, что перед детьми родители должны быть едины. Зато потом брала власть в свои руки и буквально обрушивала на сыновей водопад доброты. Тут уже Борис Васильевич, приноравливаясь к ней, всем видом выражал умиротворение. И Софья Александровна, отогревая детей и — лучше, чем она сама говорит, не скажешь — «приласкивая», не забывала им сказать, что батя очень хороший человек и они сами виноваты, когда поворачивают его к себе «сердитой стороной».
Ну, а что дети? Как написал в «Судьбе рабочего» Иван Гудов, «синяки проходили, а характер оставался…». От тех давних времен у детей сохранилось ощущение грозности отца, человека сильного, резкого, всевидящего. И ощущение неиссякаемой доброты матери, нежной и ласковой. Однако тональность их воспоминаний — что об отце, что о матери — была одинаковая!
Итак, читатель, что скажете? Имеем ли мы дело с обыкновенной строгостью Бориса Васильевича — и тогда злополучный удар случаен, стоит ли акцентировать на нем столько внимания? Или перед нами типичное авторитарное воспитание, основанное на жесткой власти отца, на подавлении личности ребенка, так называемый «домострой», и тогда история с Александром логически «вписывается» в систему как необходимый ее компонент? В таком случае каким должно быть наше отношение к этой системе: рекомендовать ли ее другим родителям или отвергнуть, полагая несовременной?
«Тщеславие и любопытство — вот два бича нашей души», — написал Монтень в «Опытах», желая этим сказать, что если любопытство гонит нас всюду совать свой нос, то тщеславие не должно тогда запрещать нам оставлять что-либо нерешенным.
Не будем принимать решения, дорогой читатель, а лучше сделаем небольшой экскурс в теорию и практику наказаний.
Авторитет силы. Что в принципе позволяет отцам безнаказанно лупить своих сыновей и — типун мне, конечно, на язык — что мешает сыновьям давать им сдачи? Вопрос этот не так уж безоснователен, если учесть, что еще несколько веков назад существовали народы, где детям разрешалось наказывать собственных родителей, публично их поколачивая, а наша действительность тоже нередко подбрасывает нам весьма созвучные примеры.