Когда-то отец мог повысить на мать голос. Теперь окончательно забыл, как это делается. Во-первых, он точно знает: «Дети это сразу воспримут». Во-вторых, действительно неудобно, особенно после того, как Софью Александровну выбрали депутатом райсовета. У нее «там» приемные дни, сидит в отдельном кабинете, дает людям советы, ведет запись в журнале, куда-то пишет просьбы и ходатайства, а тут вдруг: «Сонька, не лезь не в свое дело»! Извините, не с руки. Зато один повод публично ругать жену у Бориса Васильевича сохранился: за то, что она годами не ездит в отпуск, что торчит дома, не отдыхает в санатории, не бережет свое здоровье. «Верно, батя! Чего она, батя!» Как он ее костит, как тут «гуляет», как лихо пользуется крепкими выражениями, как не оставляет камня на камне! — прекрасная, я думаю, возможность выпустить лишний пар.
Но, к сожалению, все это «мимо». Маленькая, хрупкая Софья Александровна, а кремень. Тут у нее, при детях и при муже, и рай, и ад, и санаторий, и сумасшедший дом, а все вместе — ее жизнь, ее счастье.
Атмосфера. В этой семье редко пользовались будильником; наш герой просыпался от прикосновения материнской руки. Наклонившись к сыну, Софья Александровна осторожно трогала его волосы и говорила: «Саня, а Сань, встава-ай!» И никто не сдергивал с него одеяла, не укорял противным голосом, не требовал и не грозил, и первое, что видел Саша, подняв веки, — лицо матери с сочувствующими глазами.
Вот так, одной лишь процедурой побудки, ему давали на день хороший заряд хорошего настроения. Я нарочно избрал эту маленькую деталь, желая проиллюстрировать атмосферу, в которой они жили: мелочь иногда бывает красноречивее многословных доказательств.
Я уже писал, что у них в доме алкоголем «не пахло». Но ведь нет правил без исключений: бывало, Борис Васильевич являлся навеселе от родственников или с рыбалки. Однако был он «навеселе» в прямом, а не в переносном смысле этого слова. Вполне управляемый, хотя и несколько возбужденный, он принимался декламировать известные стихи о том, как поссорились старик и старуха из-за какого-то пирога, и у него, то ли намеренно, то ли нечаянно, вместо «сырой пирог» получалось «пирой сырог», и тогда он начинал все сначала, но заколдованно спотыкался на том же месте. И дети, и Софья Александровна, и он сам помирали со смеху, хором кричали: пирой сырог! — а потом жена укладывала мужа спать. При этом не без достаточных оснований она думала, что в водке большой беды нет, а есть беда в людях, которые «если они внутри плохие, то и ведут себя, напившись, плохо, а вот наш батя, даже выпив, зла не делает, а только добро».
Бориса Васильевича они звали батей, племянницу Веру — Веруней, родного брата матери, Константина Александровича, — дядей Кокой, а Сашу — Лисенком, «но не потому, что он хитрый, — объяснила Софья Александровна, — а потому, что ласковый, очень жальливый». Эти сентиментальные имена, придуманные для внутреннего пользования, олицетворяли в семье как бы материнское начало, которое прекрасно сочеталось с внешней суровостью, по крайней мере в отношениях между мужчинами, идущей от Бориса Васильевича. При встречах и расставаниях отец и сыновья никогда не целовались, ограничивая свои эмоции скупым рукопожатием или толчком в бок. И никаких словесных признаний в любви, никаких внешних проявлений, демонстрирующих взаимную преданность «до самого гроба». Право, не скажешь лучше Петрарки: «Кто в состоянии выразить, как он пылает, тот охвачен слабым огнем».
Но случись беда с любым из Дудиных, грози кому какая опасность, я уверен: они понесутся через пять ступенек вниз, и через пять ступенек вверх, и на другой конец города, и на край света — с глазами безумными, с решимостью отчаянной, с готовностью на любую степень самопожертвования.
Их солидарность не была сродни обыкновенной «мужской», как не была похожа и на ту, которая объединяет людей в силу каких-то неожиданных обстоятельств, — почвой, на которой она выросла, была честь фамилии. Не раз мне приходилось слышать, как вместо «я», естественного в разговоре, они употребляли «мы» или «Дудины». Например: «Борис Васильевич, почему вы отказались от другой работы, хотя там и платили побольше, и дела полегче?» — «Почему! Да потому, что Дудины с места на место не бегают». «Саша, как же так получилось, что у тебя до сих пор нет девушки?» — «А мы не влюбчивы!» Василий, заступаясь во дворе за младшего брата, давал его великовозрастному обидчику подзатыльник и говорил при этом: «Дудиных не трогай, понял!» Показательна в этом смысле и реакция отца на участие Александра в конкурсе «Лучший про профессии», который проводился в ПТУ. Случилось так, что Саша в середине работы вдруг обнаружил, что неправильно прочитал размеры задания, все начал сначала и занял в итоге второе место. Рассказывая мне об этом, Борис Васильевич, хотя минуло с тех пор больше года, все еще горячился: «Лопух!» — «Да ладно, Борис Васильевич, стоит ли так переживать?» — «И не думаю! Я вовсе спокойный. Он-то больше меня расстраивался: Дудины вторыми быть не любят…»