Если между родителями складываются невыносимые отношения, мы понимаем: они противоречат добровольной природе брака и потому ставят семью под удар. Быть семье или не быть, зависит в конце концов от отца с матерью, не от детей. Дети — страдающая, но бессильная сторона, и какие бы люди ни расходились, какая бы семья ни рушилась, это всегда трагедия, которой нельзя не сочувствовать.
К счастью, взрослые Поляновы по наиболее важным вопросам обнаруживают трогательное единство, а если и ссорятся, то так, чтобы дети не слышали и продолжали смотреть на них «теми же глазами», как сказала Мария Осиповна.
Иначе складываются отношения внутри молодых пар, особенно у Ирины со Славой. Они тоже родители, хотя и недавние, и основные конфликты у них — «становленческие», связанные, главным образом, с желанием Ирины утвердить себя в молодой семье.
Пожалуй, ни одна революция в мире не осуществлялась так трудно и долго, как женская эмансипация. Она происходит и сегодня, мы это увидим на маленьком примере, взятом из Славиной семьи. Но прежде я хотел бы напомнить читателю, что, когда Конвент провозгласил в 1793 году права человека и гражданина, этим гражданином был мужчина. Некая Олимпия де Гуж, поняв это, немедленно выдвинула в противовес семнадцать пунктов прав женщин. Она сказала: «Если женщина имеет право всходить на эшафот, то она должна иметь также право всходить на трибуну!» Бедной Олимпии де Гуж удалось воспользоваться только первой половиной провозглашенного ею лозунга: в ноябре 1793 года она взошла на эшафот и сложила свою пылкую голову.
А между тем, сказал бы я с некоторой тревогой в голосе, история знает случаи, когда женщины определенно брали верх над мужчинами. В Центральной Африке, например, на реке Замбези жило племя балонцев, в котором молодой человек, женившись, переселялся в деревню своей жены и брал на себя обязательство снабжать тещу дровами до конца ее жизни.
Вернемся, однако, к обещанному примеру. Олимпией де Гуж была Ирина. (Забегая вперед, скажу, что на эшафот поднялся все же Слава, а не она.) Так вот, Слава с получки частенько выпивал с друзьями — не потому, что любил выпить, а потому, что не умел отказать. Ирина, конечно, возражала, и вовсе не в целях экономии денег — читатель это скоро поймет. Первое время она ходила к проходной, где собирались многие женщины, и сопровождала мужа до дома. Друзья, как им и положено, смеялись, а Ирина плакала, устраивала громкие скандалы при всех, на лестничной клетке, что называется — в голос. Она была, по выражению Марии Осиповны, «девушкой ладной, но дерзкой», а соседи, как известно, к каждому услышанному слову умеют прибавлять десять своих. Очень вся семья переживала за Славу и его «вибрирующую» честь. Он, как мог, успокаивал жену, говорил ей: «Не кричи, люди ведь слушают», но куда там — чистая «итальянка»! «Мне, — кричит, — плевать, мне ты важен!»
Коротко ли, долго ли продолжалось это, но, когда я познакомился с Поляновыми, у них в семье уже торжествовала «новая жизнь». В день получки Слава надевал белую рубашку, светлый галстук, хорошо отутюженные (им самим, замечу в скобках) серые брюки, коричневый пиджак с торчащим из кармана бежевым платочком, черные мокасины, каблуки у которых ему пришлось по настоянию Ирины свести на конус, и вместе с женой, слегка подмазавшей губки, отправлялся в ресторан. Кстати сказать, в компании тех самых друзей, которые некогда смеялись, а теперь вели под ручки собственных разодетых жен.
Борис Ефимович презрительно называл ресторан «ресторацией, где женщины при их-то золотом возрасте ходят почти что нагишом», и никак не брал в толк, что ресторан — не обязательно то место, где следует напиваться, а где можно послушать музыку, потанцевать, посмотреть на людей и показать им себя. Провожая сына, он глядел на него взглядом поверх очков, всем видом своим говоря, что сын докатился до ручки. Во времена Бориса Ефимовича по ресторациям не ходили.
Сегодня в семье у Славы «нет раздела на мужчину и женщину», как сказала Ирина. Добиться этого было трудно, шла ломка характера и ломка традиций, но Ирина все же добилась, и теперь они с мужем все делали вместе: и гуляли, и занимались хозяйством, и нянчили дочь. Если Слава уходил в магазин, Ирина за это время вбивала металлический карниз в стену. У нее, конечно, получалось плохо, но и тут они были равны, так как обед, приготовленный Славой, иногда бывал пересолен. Ничего, ели — смеялись. Любопытно то, что Слава не скрывал от соседей своих кухонных забот, ходил гордо и авоську из «Люкса», как назывался ближайший к ним магазин, носил не пряча. Равенство он считал справедливым, потому что усвоил простую истину: сделаешь жене добро — себе же будет лучше.