«Эпопея» семьи М., как и борьбы против «холодного дома», свидетельствует о том, что, если уж журналист берется за добро, должен относиться к нему не как к делу мимоходному и «междупрочному», а как к занятию, требующему усилий, последовательности, настойчивости и ума. Это не два пальца, поданные для пожатия встречному человеку, это вся рука, протянутая в помощь.
Возникает вопрос: а почему бы в самом деле не выступить в газете по поводу квартирных дел семьи Вали М., не воплотить угрозу публикации в реальность? Разве мало в этой истории типичного, назидательного и полезного для всех? Ответ мой таков: я бы, возможно, и выступил, будь у меня концепция, вникни я основательно в дело и разберись в деталях. Писать же, не ощутив в полной мере проблемы, неприлично. Как говорил Г. Фиш, «тут нельзя обойтись анафемой, тут нужен анализ». Но я был занят ударничеством на «Красном Сормове», а следом по графику шла работа над повестью «Остановите Малахова!» — короче говоря, как ни велик соблазн, разорваться невозможно. Значит ли это, что, не вмешавшись по каким-то причинам в попутное дело серьезно, журналист может вообще миновать его?
Перехожу к еще одному уроку «Холодного дома». Когда я упорно и настойчиво посещал его, «портя жизнь» сотрудникам и некоторым организациям, я совершенно не надеялся на публикацию, во всяком случае на скорую. Но понимал: увиденное мною и прочувствованное так или иначе осядет в памяти и рано или поздно реализуется, увидит свет. Это сознание грело меня и давало дополнительные силы. Гражданская война с «холодным домом» не теряла, таким образом, профессионального оттенка. Удалось же мне спустя шесть лет после опубликования в «Комсомольской правде» очерка «Семеро трудных» написать и напечатать документальную повесть на том же материале без единой дополнительной встречи с прежними героями! Но даже если бы ни строки т о г д а, ни строки п о с л е, если бы моя память так бы и умерла со мной, я не пожалел бы о силах, потраченных на борьбу с «холодным домом». Вся эпопея с ним закаляла и формировала мой образ мышления, оттачивала злость к людям, плохо относящимся к детям, развивала самосознание, накапливала ту боль, которая, возможно, прозвучала много позже в звуке сирены, описанной мною в «Малахове». И все же не о настойчивости журналиста я веду сейчас разговор, не о его упорстве, которые являются только с р е д с т в а м и для достижения цели, я говорю о самой ц е л и: делать конкретное добро.
Закончу официальной справкой, которую я взял у товарищей по газете. Она покажется, возможно, длинной, несколько сухой, но в ней квинтэссенция нашего разговора. Итак, за пять месяцев одного только года (с января по май включительно) в результате вмешательства журналистов «Комсомольской правды», без написания и публикации материалов, были приняты соответствующими инстанциями следующие меры:
трудоустроено — 78 человек,
объявлены поощрения — 13 гражданам,
восстановлено на работе — 26 человек,
восстановлено на учебе — 7 человек,
восстановлены стипендии — 12 людям,
сняты незаслуженные взыскания — с 6 человек,
возвращены из мест заключения — 7 человек,
вручены награды — 18 людям,
предоставлена жилплощадь — 77 семьям
(где-то здесь и мои М.),
поставлены на очередь по жилью — 39 семей,
оказана материальная помощь — 20 людям,
предоставлено мест в детсадах и яслях — 12 детям,
госпитализированы — 23 больных,
пересмотрен размер пенсий — 7 пенсионерам,
отправлены на принудлечение — 26 алкоголиков,
опротестовано решений народных судов и отменено постановлений органов прокуратуры — 101,
сняты с работы — 126 человек,
понижены в должности — 17 человек,
лишены производственных премий — 19 человек,
объявлено административных взысканий — 272 людям,
партийных взысканий — 36 членам партии,
комсомольских взысканий — 45 членам ВЛКСМ,
возбуждено уголовных дел — 81,
осуждены народными судами — 34 человека,
осуждены товарищескими судами — 16 человек,
отчислены с учебы — 15 человек,
лишены родительских прав — 8 отцов и матерей,
направлены в спец. ПТУ — 13 подростков.