Он кивнул, но я совсем не помнила, чтобы просыпалась.
Я снова сглотнула, сплетя пальцы на столе. За спиной Гейджа было окно, открывавшее вид на нью-йоркскую гавань и стоящие на рейде лодки и яхты. Несколько чаек кружили вокруг парусов, усердно махая крыльями, изгибаясь и поворачиваясь. Перед рассветом это было поистине прекрасное зрелище.
— Моя мама… — голос у меня оборвался, я ненадолго закрыла глаза, и её лицо возникло передо мной.
Стул Гейджа скрипнул по полу, и я подняла глаза как раз в тот момент, когда он встал, чтобы подвинуть свой стул поближе ко мне.
— Что с ней? — спросил он.
— Она была стервой. — Я сухо рассмеялась. Он не улыбнулся, однако. Его лицо было суровым, он ждал, что я продолжу. — Скажем так, она — худшая мать на планете. С тех пор, как я начала запоминать события, все мои воспоминания о ней ужасны. Она была манипулятивной, жестокой, лживой. Ничего не знала о ценности семьи — ничего о защите своей плоти и крови. — Я сжала ложку, но он наклонился вперёд, разжал мои пальцы и переплел их со своими. — Начать с самого худшего моего воспоминания о ней? — спросила я, выдавив улыбку.
— Если это то, что ты хочешь мне рассказать, — прошептал он, внимательно глядя мне в лицо.
Я сжала его руку, заставляя себя не сломаться. Бен повторял мне снова и снова — не переживать это заново, просто забыть, — но рядом с Гейджем я думала об этом снова. О своём прошлом. Своей боли. Обо всём.
— Ну… Мне только что исполнилось тринадцать. Я была уже не ребёнком, а подростком, и, честно говоря, чертовски этому рада. Я не ждала, что мама что-то подарит мне на день рождения, но обычно в такие дни она становилась немного снисходительнее и оставляла меня в покое. По крайней мере, она помнила, когда у меня день рождения. — Я пожала плечами.
Он улыбнулся.
— Я помню это как вчера. Через несколько недель после моего тринадцатилетия моя мама вышла замуж. Её мужа звали Джереми. У него было пивное брюхо, он лысел; зубы гнилые, и от него ужасно воняло. Я не понимала, что она в нём нашла. Да, она была стервой, но мы с ней очень похожи. Бледная кожа и всё такое. Но она красива. Такие же светло-голубые глаза, такой же нос, губы, щёки и ямочки. Единственное отличие — её волосы темнее и более пепельные, чем мои, а в остальном мы — полные противоположности. Признаюсь, свой характер я унаследовала от Бена. — Я подняла прядь волос, накручивая её на палец. Я чувствовала, как Гейдж смотрел на меня, но я уже не смотрела в его сторону. А уставилась в свою пустую миску, глаза совершенно отрешенные из-за воспоминаний. — Сначала Джереми был нормальным. Мы почти не общались, и поэтому я думала, что он хороший парень — потому что он не трогал меня. Он работал в сантехнической компании, рано утром и поздно ночью. Иногда он не приходил домой, и я находила маму плачущей в спальне, скорее всего, из-за него. Он был изменщиком… лжецом. А потом однажды ночью, в восьмом классе, всё стало… плохо. Я рисовала за обеденным столом. Джереми вернулся домой около часа ночи, и глаза у него были кроваво-красные. Одежда вся мятая и отвратительная, и как только он переступил порог, его взгляд устремился на меня. Только взгляд был смертельным. Мама приподнялась на диване и уставилась на него. Она была сонная, но так же хорошо, как и я, знала, что сейчас произойдёт. Она встала и посмотрела прямо на меня. «Я ей сказала, — сказала она, указывая на меня. — Я передала ей именно то, что ты говорил, а она не сделала. Не захотела». Джереми хлопнул дверью, и я помню, как обделалась от страха. «Тогда, видимо, необходимо наказание за непослушание», — сказал он. Мне было жутко. Я никогда не слышала, чтобы он говорил так мрачно, и даже видела, как моя мама трясётся от страха перед ним. Джереми подошёл ко мне, схватил за руку, и я вскрикнула, потому что он сжал слишком сильно. Помню, синяк пришлось скрывать несколько недель. Сердце колотилось бешено, когда он дёрнул меня к себе, схватил за прядь волос на затылке и швырнул на пол. — Я сжала губы, пересохло в горле. Я зажмурилась, чувствуя, как Гейдж сжимал мою руку в своей.
Несколько поцелуев коснулись моей щеки, виска и лба, пока он не прошептал мне, что всё в порядке и можно продолжать. Я кивнула, сглотнув все эмоции.
— Он поволок меня в мамину спальню… — голос дрогнул, я ещё сильнее зажмурилась, но не могла сдержать слёз и воспоминаний. — Он… швырнул меня на кровать… а мама просто стояла и смотрела. Он твердил, что ему нужны деньги, как это для него важно, и как он собирается преподать мне урок. Мама просто усмехнулась, скрестила руки и покачала головой. Я ненавидела её за то, что она не помогает, даже когда я взывала к ней — даже когда умоляла защитить. То, что она сказала, ранило меня больше всего, и до сих пор я постоянно слышу эти слова. «Прости, Лиза, но ты же знала, что это важно. Когда нам нужны деньги, это не шутка. Надо было сделать то, что тебя просили».