— Кто это? — осведомился Кристоф. Он тем временем уже прекратил свои поиски и закрыл ноутбук.
— Мирьям, — ответила Пия. — Ты можешь выложить спагетти на блюдо?
Она вышла в прихожую, сунула ноги в голубые туфли «Крокс» и открыла дверь. Из черного кабриолета «БМВ», припарковавшегося рядом с ее «Ниссаном», вылезла Мирьям.
— Привет! — произнесла с улыбкой Пия. — Какая неожида…
Она осеклась на полуслове, увидев, в каком состоянии пребывала ее лучшая подруга. Мирьям следила за своим внешним видом и всегда выглядела безупречно, и, судя по тому, что сейчас на ней были спортивные брюки, а на лице отсутствовал макияж, она собиралась в страшной спешке.
— Что случилось? — встревоженно спросила Пия.
Большие темные глаза Мирьям были наполнены слезами.
— Мне так плохо, — выдавила она из себя. — Ты только представь: звонит эта Лоблих и говорит, что родила ребенка. Хеннинг бросает все и… мчится к ней!
Пия не верила своим ушам. Неужели Хеннинг окончательно лишился рассудка?
— Не могу в это поверить! — Мирьям вжала голову в плечи, ее голос дрожал. По бледной щеке побежала слеза, за ней другая. — Хеннинг постоянно уверял меня в том, что больше не имеет ничего общего с этой глупой коровой, а теперь она звонит, и он… он…
Не находя слов, она в отчаянии бросилась в объятия Пии.
— Как он мог поступить так со мной? — глухо всхлипывала она.
Пия не знала, что сказать. Уже много лет она не предпринимала попыток понять поведение своего бывшего мужа.
— Пойдем в дом, — предложила она Мирьям. — Поешь вместе с нами, а там будет видно. Хорошо?
Фрауке в пятнадцатый раз всматривалась в темноту за окном. Было почти десять часов, и встреча в «Кроне» наверняка уже давно закончилась. Куда это запропастился старик?
— Возможно, он увидел наши автомобили, — предположил Маттиас.
— Ерунда, — возразила Фрауке. — Они стоят за амбаром, он их не заметил бы.
Ей были хорошо известны привычки отца. Если он возвращался домой вечером, то ставил автомобиль в гараж, брал собаку и шел с ней на опушку леса. Затем проверял, заперты ли хлев, бойня, курятник и мастерская. К амбару, находившемуся на другом конце усадьбы, он никогда не ходил.
— Сегодня утром я ему позвонил, а этот старый упрямый осел положил трубку, не сказав ни слова.
Маттиас подошел к разукрашенному деревенскому шкафу, в котором отец хранил свои запасы алкоголя, взял бокал и принялся с отвращением разглядывать бутылки. Фруктовый шнапс, хлебная водка, крепкий австрийский ром «штро»… Неужели у старика нет приличных напитков? В конце концов он решил выпить коньяку и налил себе полный бокал до краев.
— Не пей так много! — шикнула на него Фрауке. — Он сразу почует запах, и тогда шансов у тебя станет еще меньше.
— Их и так почти нет, — проворчал Маттиас, опорожнил бокал и налил еще. — Ты не желаешь выпить?
— Нет.
На улице залаяла собака, и в унисон ей закаркал в своей клетке ее друг, ручной ворон. Спустя несколько секунд входная дверь открылась, и в дом вошел Грегор с недовольной миной на лице.
— Как я ненавижу эту усадьбу. — Он выключил телефон и сунул его в карман брюк. — Что ты пьешь?
— Коньяк. — Маттиас скорчил гримасу. — Остальное еще хуже.
Грегор прошел мимо младшего брата к шкафу и тоже налил себе бокал. Они молча стояли рядом, и каждый был погружен в собственные невеселые мысли.
Фрауке вновь выглянула на дорогу, которая вела в деревню. Что, если Янису и его соратникам действительно удалось бы воспрепятствовать планам создания парка ветрогенераторов с помощью собранных подписей? Отец должен былсегодня вечером дать согласие на продажу луга, в противном случае эти планы не осуществились бы. Если бы у них были деньги, в принципе, им было бы безразлично, будет создан парк или нет.
Старые настенные часы, висевшие рядом с тумбочкой, на которой стоял телевизор, пробили десять раз. Собака на улице перестала лаять. Грегор взглянул на дисплей своего мобильного и тихо выругался. Маттиас отправился на кухню.
Сегодня Фрауке должна была увидеться с отцом впервые после того, как два года назад покинула его дом. Она не скучала по нему. Слишком много обидных слов было сказано между ними. Отец никогда не простит брошенного ею упрека, будто мать только потому заболела раком, что своим упрямством и всезнайством он превратил ее жизнь в ад.
В детстве Фрауке любила отца, восхищалась им и часто ходила вместе с ним в лес. У него находился ответ на каждый из ее многочисленных вопросов. Он пробудил в ней любовь к природе и животным, и она разделяла его страсть к охоте. Но, достигнув возраста половой зрелости, она вдруг сильно располнела. Поначалу он только подтрунивал над ней, называя ее «пышечкой» — к сожалению, и на людях тоже. Говорил, что это всего лишь подростковый жир, который со временем сойдет. Тем не менее жир не исчезал, Фрауке полнела все больше, и отец начал контролировать ее вес. Каждое утро она вставала на весы в ванной, и он, наморщив лоб, заносил цифры в таблицу. Постепенно любовь к отцу сменилась ненавистью. В шестнадцатый день рождения ее вес достиг ста килограммов. Она сидела на диете и посещала специалиста по здоровому питанию. В семнадцатилетнем возрасте она порвала коленные связки, и спорт стал для нее недоступен. Стеснявшаяся своей бесформенной фигуры, Фрауке пыталась скрывать ее под норвежскими пуловерами и продолжала ежедневно подвергаться унизительной процедуре взвешивания. Даже сегодня, по прошествии более чем тридцати лет, каждый раз, когда она вспоминала, как отец заставлял ее вставать на весы, в ее душе вздымалось чувство бессильной ненависти.