— Все равно не стоило его хватать. Во-первых, ты сорвал мне встречу и как теперь повернется дело — неизвестно. А во-вторых, что у нас на него есть? Твои с Демидычем показания, что он в вас стрелял? А они вытаскивают труп его напарника и поворачивают все так, что они защищались. Или того лучше: они представляют нам роту свидетелей, которые видели, как он в момент вашей битвы плыл на теплоходе из Ниццы в Марокко.
— Кто они? Он, между прочим, корочкой ФСБ у нас перед носом не махал.
— Молодец, я это тоже заметил, потому и не отпустил его сразу с извинениями. Но если ботинки, в которых он был у Ожегова и в твоей машине, уже гниют на свалке…
— Не гниют, — убежденно откликнулся Денис.
Тяжелые итальянские туфли вареной кожи на толстой рифленой подошве были почти новыми, не содержавшими характерных следов стаптывания или других индивидуальных признаков владельца. Но в прорезях на подошве сохранилось немало ценного, и эксперты уже через пару часов смогли подтвердить: состав микрочастиц тот же.
Грязнов живо подписал у Меркулова постановление на обыск квартиры Бондарева и там обнаружил то, что искал: в квартире шел перманентный евроремонт, и на всех подошвах имелись следы раствора, которым грунтовали стены и потолок в комнатах. Документов, указывающих на причастность Бондарева к ФСБ, не было и здесь.
— Расскажите, как вы убили Ожегова, — задал Грязнов первый вопрос.
У задержанного было время подумать и выработать тактику поведения, но Грязнова это не волновало. Это сопливых воришек нужно лепить тепленькими, пока они еще под впечатлением ареста. Бондарев, видно, парень ушлый, и на мякине его не проведешь. Ему нужны неопровержимые доказательства вины, которые не уложатся ни в одну из придуманных им версий собственной защиты.
— Я уже написал жалобу прокурору. Сначала вы меня незаконно задерживаете, потом обвиняете в угоне чьей-то машины. Теперь дело уже дошло до убийства. Я требую адвоката и не собираюсь до его прихода отвечать ни на какие вопросы.
— Это ваша обувь? — продолжал Грязнов, выкладывая на стол полиэтиленовый пакет с ботинками, которые еще несколько часов назад были на Бондареве.
— Я не буду отвечать на ваши вопросы.
— Хорошо. Я имею полное право задержать вас на семьдесят два часа даже без предъявления обвинений. Отправляйтесь в камеру и подумайте, как строительный мусор из вашей квартиры смог оказаться под трупом Ожегова, на месте перестрелки и в угнанном джипе.
Первый допрос закончился ничем. Но Грязнов особенно и не рассчитывал, что Бондарев заговорит. Он, очевидно, надеется, что его вытащат, уверен, что Грязнов уже на крючке у его хозяев. Ну-ну, надежды юношей питают…
Однако какое отношение он все-таки имеет к ФСБ? Или он как раз не имеет, а его напарник имел? И кто этот доброжелатель, неужели сам Мефистофель? Если это так, то арестованный Бондарев представляет для него гораздо большую опасность, нежели Гвоздь. Вряд ли Гвоздь соврал, что не знает Мефистофеля в лицо, и тем не менее его убили. Грязнов решил, что ему представляется реальный шанс распутать даже не два, а три дела одновременно: покушение на Турецкого, убийство Гвоздя и убийство Ожегова, по крайней мере на уровне исполнителей. Муровского «крота» нужно на Бондарева, как на живца, ловить, и когда тот воочию увидит, как с ним пытались покончить его же хозяева, он непременно захочет отплатить им тем же и расскажет все, что знает.
32
Турецкий постарался гармонично влиться в толпу радостно-оживленных зрителей, пришедших на открытие немецко-российской выставки «Конверсия-99». Зрелище, надо сказать, было не слишком редким для крупного, бурлящего Мюнхена, и потому толпа могла называться толпою только с большой натяжкой. Немцы пришли поглазеть на довольно рядовое зрелище исключительно из-за нетипичного присутствия местных промышленных воротил и заморских, а именно российских, представителей государственной власти. Русских, правда, в последние годы здесь навидались, но все ж таки не каждую неделю российский премьер-министр братается с мюнхенским народом. К тому же, и это всегда поражало Турецкого, к Фроловскому в Германии относились как-то до странности тепло. Складывалось впечатление, что облеченные властью его уважают, а простой немецкий народ прямо-таки любит, хотя Турецкий не понимал, как можно любить человека, который не пьет пива.
Чувствуя себя белой вороной, ибо ему, в отличие от остальных, были до лампочки и присутствующие светила, и победы конверсии, о которых с подъемом начал вещать у микрофона Фроловский, Турецкий неуверенно терся в задних рядах с совершенно определенной целью, не имеющей ничего общего с проблемами конверсии. Ему нужно было привлечь внимание Качаловой, которая стояла за плечом мужа и героически пыталась скрыть одолевавшую ее скуку, и при этом не попасться на глаза самому Фроловскому.