С чего вдруг у него появилось непреодолимое желание увидеть Качалову (а если честно, не только увидеть), Турецкий и сам не смог бы объяснить. Но это свербящее желание заставило его провернуть множество дел в поражающе короткий срок. Он раздобыл буклет выставки, из которого путем тщательных арифметических расчетов выяснил, что при некоторой ловкости он может умыкнуть Веру с данного ответственного мероприятия без вреда для стабильности международных отношений. Он успокаивал свою совесть тем, что укрепление межличностных отношений граждан не менее важно, чем поддержание отношений на межгосударственном уровне. Обзвонив несколько мест, пригодных для намеченного времяпрепровождения, он наконец определился с территорией, вытребовал от нее ключ и гарантию уединенности на целый час. При этом Александр Борисович не обманывался насчет действенности данной ему гарантии, ибо выбитое им помещение было ни больше ни меньше чем конспиративная резервная база центра управления «Пятого уровня» в Мюнхене и могло понадобиться любой непосвященной собаке в любой неподходящий момент.
Однако выбирать не приходилось. Не тащить же, в самом деле, Качалову в ее гостиницу, а до Гармиша, где, конечно, не было бы никаких проблем с квартирой, ехать только в один конец не меньше ста десяти минут. Турецкий же собирался провести скупые три четверти часа несколько более приятно, чем разъезжая в машине по немецким благоустроенным весям, пусть даже и с вожделенной женщиной.
Собственно, сейчас осуществлению планов мешало только одно — сама Вера. Она страдала на подиуме, время от времени вынужденно улыбаясь какому-то толстому банкиру, жующему ее глазами, переводила взгляд в поисках более приятных взору предметов, но не находила их, томилась, покачивалась на каблучках, поправляла прическу, мучительно сдерживая зевоту, — в общем, всячески поддерживала статус-кво. Однако Вера не делала того, на что рассчитывал Турецкий, — она не смотрела на толпу. А по протоколу буквально через две минуты Фроловский закончит свою прочувствованную речь и пойдет разрезать церемониальную ленточку. Именно в этот момент сопровождающие Фроловского лица перестроятся и слегка оттеснят Веру назад, дав ей возможность незаметно ускользнуть. И именно с этого момента начинается их время.
«Так и поверишь во всякую ментальную лабуду, и воззовешь к астральным и прочим нечистым силам», — нервно подумал Турецкий. Он растерянно оглянулся. Лоснящиеся, блаженно улыбающиеся физиономии присутствующих не давали никакой надежды на помощь извне. Турецкий глубоко вздохнул, вперил напряженный взгляд в страдающую Веру, затем собрал в мысленный кулак всю свою волю и с размаху стукнул этим «кулаком» по голове Качаловой.
Вера вздрогнула. Подняла взгляд и недоумевающе посмотрела вперед, в толпу, прямо в глаза Турецкому. Он отчаянно замахал руками, показывая: туда, к выходу! Ее лицо просветлело. Она медленно кивнула, стараясь не рассмеяться. «Ура!» — мысленно завопил Турецкий и, не обращая внимания на удивленных соседей, заработал локтями, пробираясь к выходу.
К Фроловскому подошла сдобно улыбающаяся белокурая немочка и подала ему ослепительно сверкающие ножницы необъятных размеров. Фроловский с ослепительной же улыбкой принял их и повернулся в сторону ленточки. Свита перестроилась. Вера отступила на два шага. Фроловский двинулся вперед. Вера осторожно двинулась в сторону и назад. Фроловский остановился и поднял ножницы. Вера оказалась за спинами представителей промышленников. Фроловский с лязгом перерезал ленту. Толпа грохнула приветственными возгласами, защелкали фотовспышки. Вера выскочила в проход прямо в объятия Турецкого.
Ей больше не нужно было себя сдерживать, и она разразилась звонким хохотом, а Турецкий вдруг почувствовал себя неимоверно счастливым. Его почти оглушили совершенно мальчишеская легкость, ощущение собственной силы, молодости и праздника. Боясь расплескать это удивительное чувство, он потащил ее к выходу.
Первый и единственный вопрос Вера задала уже в «фольксвагене» Турецкого:
— Куда мы?
— В нумера.
Жена премьер-министра, сбежавшая с чужим мужиком с официального мероприятия, лишь задорно блеснула глазами. «Умница, — с неожиданной нежностью подумал Турецкий, потом задумался и добавил: — Моя… может быть».