Квартирка, куда Турецкий привел Веру, весьма скромная по размерам и сплошь напичканная хитрыми электронными прибамбасами туманного назначения, да еще с решетками на окнах, как ни странно, производила впечатление скорее таинственное, чем мрачное. На одной из стен, занимая ее практически целиком, очень мило и дружественно попыхивал большой матовый экран. По периметру, под потолком, змеилась зеленая лента с двадцатью четырьмя циферблатами всех существующих часовых поясов. Еще один большой круглый циферблат, висящий отдельно, показывал местное время. И было этого местного времени 12 часов 27 минут. До часа Икс — 13:05 — оставалось 38 минут.
Турецкий закрыл дверь, положил ключ на ближайший ящик, напоминающий радиатор с ушами, и подошел вплотную к Вере. Она мгновенно посерьезнела и выпрямилась…
Ясное дело, кровати в комнате не было. А одежды уже как-то незаметно испарились сами собой. Турецкий обернулся в поисках какого-либо заменителя спального места, однако осмотр, даже с пристрастием, удовлетворительных результатов не дал. Компьютеры для этого дела не подходили, плоттер выглядел ненадежным, а матовый экран вызывал сомнения в его удобстве, ибо гравитацию еще не отменили. Радиатор с ушами отпал в полуфинале. Наиболее привычными для человеческого тела (а точнее, тел) в данной ситуации оказались крутящиеся стулья перед компьютерами с регулируемой высотой и углом наклона спинки. Правда, один их существенный недостаток, который проявился почти сразу, сильно мешал процессу — они были на колесиках и — сволочи буржуйские! — замечательно и очень быстро ездили.
Еще быстрее бежали минуты. Их оставалось уже 32. А с учетом обратного пути — всего 27.
Турецкий, пыхтя, попытался реализовать выдвинутое Верой предложение: отломать к чертям собачьим проклятые капиталистические излишества. Потеряв еще две минуты драгоценного времени, Турецкий в сердцах выругался, постаравшись все же сделать это по возможности культурно.
— Ну что ты так нервничаешь? — с укоризной произнесла Качалова.
— Занервничаешь тут, — проворчал Турецкий. — Это тебе не фонтан. Тут протокол блюсти надо, разъедрить его налево!
Вера задумчиво кивнула и усмехнулась:
— Фонтан… Тогда было все не так.
— А как? — насторожился Турецкий.
— Ну, как… хорошо, — уклончиво ответила Вера, отводя взгляд. — Ой, смотри, уже 14:35!
— Что? Где?
— В Москве, конечно. — Вера ткнула в один из циферблатов.
— Тьфу, напугала. Мы ж не в Москве. Времени у нас, как бы это покультурнее выразиться… мало совсем. А именно 23 минуты до выхода.
— Да? Ну, так что ж мы тогда… простаиваем?
— Полностью согласен, — быстро произнес Турецкий, плотоядно ощерившись.
После плодотворных поисков, испробовав несколько вариантов, они в конце концов довольно удачно устроились, придвинув пару стульчиков к большому стационарному пульту управления. Некоторая излишняя подвижность базовой конструкции послужила невольным катализатором национальной изобретательности и даже изощренности.
Дополнительное напряжение ситуации придавали часы, издевательски подмигивающие из-под потолка и немо информирующие: в Буэнос-Айресе 8 часов 47 минут. Эти нахальные электронные дряни жутко раздражали Турецкого, но скрыться от них было невозможно: куда бы он ни повернулся, очередной зеленый глаз весело подмигивал ему: на Колыме 22 часа 48 минут.
— Ах, Сашенька, как хорошо!
— Как тогда? — немедленно поинтересовался польщенный Турецкий, не прекращая движения.
— Когда? — рассеянно спросила Качалова.
— После фонтана.
— А… ну, сейчас лучше… даже. Сейчас просто замечательно.
— А тогда?
— Видишь ли, — несколько смущенно начала Вера, — ты был, как бы это сказать, не совсем трезв. В общем, не в форме.
Турецкий даже приостановился.
— Так что, я ничего не смог?
Качалова успокаивающе чмокнула его в грудь.
— Ну не то чтоб ничего. И вообще, главное — не победа, главное — участие.
Турецкий мрачно крякнул.
— А кроме того, Саша, ты сегодня уже более чем реабилитировался.
— Еще нет. Но сейчас ты посмотришь.
Турецкий прибавил огня и напора. Вера застонала, откинувшись на пульт.
Пульт немедленно откликнулся. Раздался ужасный рев внезапно ожившего экрана. Ревела толпа, восторженно приветствуя Верочкиного мужа, который лобызался с тем самым толстым немецким банкиром, который ел Верочку глазами в начале церемонии.
— Фу, — с омерзением прошептала она, оправившись от испуга, — изменник.
— Да, негодяй, — согласился Турецкий. — Просто подлец. А ты, собственно, про которого из них?