Корабль пошел на Гонконг. Накануне отхода Савар попросил известить телеграммой гонконгских друзей, чтобы они приготовили для него комнату. Старик твердо решил остаться в колониях. На свежем воздухе палубы, среди оживленной восточной толпы, он скоро окреп и повеселел. Он целыми днями разговаривал с кули по-китайски и по-малайски.
Однажды, проходя мимо, Ярцев услышал, как Савар с жаром говорил о неизбежности пролетарской революции на Востоке, которая уравняет богатых и бедняков.
— Ой, тюан, скоро ли будет эта большая воина за свободу? — спросил один из малайских плотников, сжимая в руке топор.
— Скоро, — сказал старик убежденно. — Если годы считать за дни, не позднее недели.
На море лежал густой туман. Боясь столкновений со встречными кораблями, один из которых — четырехтрубный экспресс — внезапно прорезал влажное марево в нескольких метрах от борта и сразу точно растаял, «Карфаген» шел замедленным ходом, тревожно и часто гудя сиреной.
Ярцев достал из кисета щепотку душистого табаку, набил молча трубку и с интересом прислушался к разговору.
Туман постепенно таял. С левого борта, взорвав хрустальными брызгами воду, вспорхнула стая летучих рыб ярчайшей расцветки и полетела впереди корабля. Старик поднял голову, проследил их полет внимательным, ласковым взглядом и с глубоким убеждением произнес:
— Конечно, сытый волк сильнее крестьянского буйвола, истощенного голодом и работой. Но стадо буйволов справится даже с тигром…
Пробили склянки. Ярцев сошел в кочегарку. Пренебрегать работой было нельзя. Кочегаров, на корабле не хватало. Компания экономила на зарплате. Малейший прогул ложился тяжелым грузом на остальных моряков, обремененных и без того свыше сил.
Эрна и Наль работали вместе с Шорти, который ворочал лопатами с углем и железными пудовыми ломами, как легким бамбуком. С непривычки к тяжелым условиям труда в кочегарке, а больше еще оттого, что морская болезнь вызывала слабость, и горькую тошноту, каждая новая вахта была для них пыткой. То, что Шорти делал один, оба они едва успевали при напряжении всех сил. Каждую вахту в котельной заготовлялось до трех тысяч лопат блестящего черного угля, пожираемого без остатка топками. Каждую вахту из двенадцати поддувал выгребалась зола, гасились чадные шлаки; дробились лопатами и ломами большие комки и сбрасывались через инжекторы в море. Нередко инжекторы засорялись, и тогда раскаленные угли и золу, наскоро притушив их водой, тянули лебедкой наверх и носили через палубу к штагу…
В котельной и угольном трюме работало более сорока человек. Наль вошел в это сборище разноплеменных людей, как в свою семью. В его отношении к трюмным рабочим не было ни заискивания «цветного человека», ни того снисходительного, высокомерного отношения, с каким интеллигенты нередко подходят к людям, стоящим ниже их по развитию. Наль не чувствовал себя ни выше, ни ниже их. Он был их частью, их равноправным товарищем. Вся его жизнь, все его интересы были связаны с жизнью рабочего класса, с его надеждами, поражениями и победами. Он ненавидел их слабости, как свои, и гордился их трудолюбием и энергией. Он находил простые и смелые слова дружбы, бранил за грубость, неряшливость, пьянство; советовал больше интересоваться книгами и газетами; чаще беседовать между собой на серьезные темы, борясь с суевериями и рознью. Он сумел разглядеть и отметить в каждом из них то хорошее, что было спрятано за суровой и грязной внешностью и скупыми словами людей «чумазой команды». Спокойного умного юношу полюбил даже Штумф, вечный задира и грубиян, хотя ругался и спорил с ним чаще всех.
— Социализм, класс, коммуна… Слова!.. Напрасно ты повторяешь их… Закон у людей один — каждый послаще кусок к себе тянет, — сказал однажды резко баварец.
В иллюминаторы светило низкое вечернее солнце. Отдохнув после вахты, моряки сгрудились около боксера и Наля, желая послушать их. Все эти люди, усталые искатели счастья и справедливости, настороженно ловили каждое слово о лучшем будущем, мечта о котором таилась в их сердце с детства.
— Нет, Штумф, — возразил яванец, люди, которые борются за социализм, меньше всего, заботятся о своем брюхе. Они хотят счастья вместе со всеми, для всех.
Боксер засмеялся.
— Э, парень… чтобы один человек сладко жил, надо, чтобы сотни других плохо жили. На этом земля стоит.
— А ты слыхал про Советский Союз? — включился в их спор Бертье. — Там люди строят жизнь по-иному.
— Одни р-раз-зговоры! — проворчал Штумф. — В наших газетах тоже кричат о счастье свободной демократической жизни, ну, а мы знаем на собственной шкуре, к-каково это с-счастье.