— Сумико, милая, замолчите!.. Мне тяжело! — сказал он с болью в голосе, продолжая держать ее пальцы в своей руке.
Сумиэ снисходительно ласково улыбнулась.
— Тяжело?… Разве может быть сейчас тяжело? Все так хорошо, необычно!..
Он пододвинул к ней свое кресло почти вплотную. Лицо ее в полутьме казалось печальным и напряженным. Она зачарованно смотрела ему в глаза, не шевеля ресницами и не двигаясь, как очень послушная девочка, которую мать оставила около сладостей и строго наказала не есть.
Хозяйские часы мерно и громко постукивали.
— Сумико, — сказал Наль, — на вашем пути встретятся люди достойнее меня и Каяхары. Вы же только вступаете в жизнь.
— Нет, — прошептала она. — Японские женщины старятся рано, я не успею вас разлюбить, если вы даже уедете. Сгорбленная, в морщинах, с клюкой я буду оглядываться на прошлое и думать о вас.
Она подняла руку Наля к себе на грудь против сердца.
— Слышите, как сильно бьется? Вы мой любимый, мой муж.
Встала с кресла, распустила широкий цветистый пояс и положила на стол.,
— Вам нравится мое оби?
Она засмеялась, засматривая ему в глаза. Стала снимать кимоно. Осталась в другом — шелковом, вышитом золотом с нежными голубыми узорами. Вынула гребенки и шпильки, тряхнула головой, и тяжелые черные волосы рассыпались за плечами.
— Мне так нравится. Это по-европейски. У нас спят в прическах.
Она внезапно притихла, села на край кровати, стянула белые получулочки и застенчиво улыбнулась:
— Ну, а вы что же? Почему вы не раздеваетесь?… Не нужно тушить свет! Мне хочется видеть вас!
Опустившись перед ней на колени, Наль взял ее руки в свои.
В комнате стало тихо.
Яркие паутинки электрической лампы брызгали светом, заслонялись стенками абажура и расходились по комнате нежными голубыми лучами. В углу на резной полке качал головой фарфоровый китайчонок — маленькие смешные часы старинной работы, — встряхивал черной косой, щурил глаза и мерно стучал молоточком.
Сумиэ тихо запела:
Сумиэ замолчала, но взгляд ее все еще сохранял взволнованную и грустную рассеянность.
— А утром, — сказала она, — когда вы будете еще спать, я спою вам тихо-тихо народную песню о Кате Масловой. В ней поется о русской девушке, брошенной своим милым. Мне она нравится, потому что в ней все чужое. Свое мне кажется скучным.
— И я скучный?
— Нет, вы — нет!
— Значит, чужой?
Сумиэ задумалась, наклонилась, посмотрела в зрачки темных глаз и ответила:
— Да, вы милый, любимый, но вы чужой! И это хорошо, — добавила она торопливо, точно боясь, что обидела, — так лучше; так чище любовь!
— Я не хочу быть чужим.
Сумиэ покачала головой и, наклонившись, опять заглянула в глаза.
— Ну вот, — прошептала она грустно и мягко, — я смотрю в вашу душу, а разве я знаю вас?
— Вы будете знать! Я расскажу обо всем, обо всех моих мыслях и чувствах!
Она покачала с сомнением головой.
— Всех вы сами не знаете. Они приходят и уходят, как тени.
— Сумико, любимая! Неужели всегда так?
— Всегда, — ответила Сумиэ. — Всегда, кроме редких мгновений!
За дверью послышался легкий неясный треск. Наль прислушался. Девушка испуганно оглянулась. За стеной в коридоре опять что-то хрустнуло. Донесся приглушенный звук голосов.
— Как будто кто-то идет! — шепнула Сумиэ.
Наль подошел решительно к двери и распахнул ее.
У порога стояли смущенный домохозяин, два полицейских и самодовольный приветливый человек в штатском платье.
— Извините, — сказал он. — Я инспектор полиции!..